Одним вопросом за другим он загонял меня в угол, вынуждая взглянуть правде в глаза.
Тут вдруг Нора пошевелилась во сне, и я обернулся.
– Ну а ты почему с ней? – переменил я тему. – Сам же не в восторге от ее действий.
Говард вздохнул и понурился.
– Да, ярь в ней слишком жгучая. Она ее погубит, выест изнутри. Капитан и прежде как будто жила одной только ненавистью к вашим, но на деле этот ее пыл порожден исключительной силой. Нора – неистовая союзница. Ты только вдумайся! Через какой ад она прошла, лишь бы добыть это неказистое тело и вернуться в строй. Кому бы еще хватило бы духу это выдержать, скажи? А капитан выдержала и не сдалась. Сам слышал ее прозвище – Нетленное пламя. Все из-за несгибаемой воли, которая и другим придает отваги и желания идти за ней хоть в огонь, хоть на смерть.
Говард умолк, словно чтобы добавить веса заключительной фразе:
– Если Нора на твоей стороне, вас ничто не остановит.
Глава восемьдесят первая
Хрома
По преданию, когда извне Хаара в мир снизошел Верховный Владыка, вместе с ним появились первородные цвета – краски, что не меркнут и превосходят все от них возникшие. Первородная краска – это незамутненный исток, а все, что ею рождены, суть разбавленные капли из него. Также бытует поверье, что во времена Сэльсидон из первородной черноты восстали живые кошмары, которые было под силу испепелить лишь свету ее меча.
Глядя в гущу ночной тьмы, смаривающей своенравный лес, я волей-неволей обдумывал наш с Говардом разговор. Правда ли я просто скрываю страх? Скалюсь, как побитый пес?
Оказавшись перед Иеварусом, Серебряным принцем, необычайным существом с каскадом седых волос, алебастровой кожей и бездонными жемчужинами глаз, я полыхал такой яростью, что круглый медальон в руке Семени безошибочно ее почувствовал.
Говард же умудрился ощутимо ее подорвать. Чем же, сомнением? Вглядись в меня теперь Иеварус, кого бы увидел? Не перепуганную ли шавку в оболочке гнева?
Легким не хватало воздуха.
Я поспешил вон из нашей ямы и, убедившись, что рядом никого, побрел вперед. Глаза, естественно, быстро привыкли к скудному свету – я видел кочки и рытвины, на которых Нора так часто поскальзывалась.
Летний ночной воздух был так душен, что пот выжимало из каждой поры. Скрюченные деревья сцепились ветками, как олени рогами в схватке. Я не знал, что думать: меня все сильнее глодала тоска по матери, по друзьям. По лагерю, который действительно был мне родным.
Только не поздновато ли сомневаться? Мы пересекли границу, я на полпути к тому, о чем мечтал. Вернусь к своим настоящим корням, быть может, даже встречу Мукто и узнаю, каково сражаться под его началом…
До чего наивная чушь. Все потому, что я много лет мнил его отцом и воображал, как он меня принимает, гордится мною. Вот и теперь эта мысль не давала сладким грезам умереть, только и всего.
Я отрешенно углублялся в заросли, мысленно разматывая за собой веревочку, чтобы потом вернуться… как вдруг услышал неподалеку низкие голоса.
Пригнувшись, я пополз туда по чахлому ручью между двух пригорков. Брутальный акарский говор порыкивал все отчетливее, и вот я дошел до поворота и привстал, чтобы все разглядеть.
Впереди виднелся грозный отряд из четырех акар друг напротив друга – закаленных воинов в шрамах и при оружии. Один в середине выхаркивал слова на грубом акарском, по звуку будто кроша скальный отрог зубилом.
Да, это точно акарский, но более резкое, гортанное наречие, чем привычное мне. Кое-какие слова ускользали от понимания, но в общем и целом я улавливал смысл.
– Ну что? – спросил тот, что в середине. Как видно, вожак. Через грудь наискось тянулась кожаная перевязь, а за спиной висел громадный лук шириной с плечи человеческой баллисты.
Трое других шагнули вперед.
– Нич-ч‑ч‑его, – прошипела одна на змеиный манер.
В отряде она единственная передвигалась на четвереньках, по-обезьяньи. Ногти на руках и ногах, мельком заметил я, завернуты конусом и заострены, а пальцы – вытянуты, будто акарша рождена сражаться в примитивной, звериной манере. За слипшимися патлами виднелось неправильное, вдавленное лицо, которое приняло еще более гротескный вид, стоило ей обнажить в улыбке кривые зубы.
Остальные были мужчинами. Один – самый крупный, чем-то напомнивший Йуту, – стискивал дубину и щит из перевязанных деревяшек. Последний же имел секиру, как у меня.
Наконец-то боевой отряд сородичей! Только теперь дошло, как глупо я выгляжу. Меня вмиг раскусят. Не выйти ли прямо, не выложить ли все как есть? Меня отведут в орду, к Мукто, и я предоставлю ценные сведения. Они для акар на вес золота! То, что я знаю, пригодится при наступлении.
Так почему я застыл?
А вдруг все-таки не поверят? Вдруг прикончат на месте? Ноги совершенно отказали, не давая сдвинуться ни на дюйм. Сердце все убыстрялось, будто желая что-то сообщить, но я не понимал.
Сверху вдруг шелохнулась листва, и я инстинктивно вжался в заросли. С кроны к четверке акар спланировал и уселся на руку вожаку филин – неслышимо, будто крылья его сотканы из ночи.
– Наит что-то нашел, – довольно пробасил тот. – Веди.
Звероподобная акарша скрипуче захихикала от возбуждения. Филин вспорхнул с руки, и вся четверка двинулась следом.
Я тенью крался за ними, чувствуя, как нарастает сомнение. С каждым шагом этот гнойник набухал все больше.
Где-то в вышине, облитой тусклым лунным свечением, заухал филин.
Акарша на четвереньках шла по лесной подстилке.
Я мягко выбрался из своего укрытия.
Сердце билось, и бился в голове вопрос: выйти к ним или нет?
– Человек! – брезгливо процедил один.
Сквозь зелень я разглядел, как на прогалину, ничего не подозревая, выходит Говард. Акар снял с плеча лук и заложил стрелу на тетиву. Филин все так же ухал издалека.
Мое тело само бросилось вперед – прежде чем я успел спохватиться.
С топором в руке и боевым кличем я вылетел на всполошенных сородичей. Вся четверка крутанула головы. В плоть топор не попал, зато перерубил чудовищный лук надвое.
Отряд оцепенел: у них в голове не укладывалось, что в спину ударил сородич.
Остановись!
– Говард! Беги!
Хотел же к ним присоединиться!
Я наотмашь рубанул в сторону ближайшего – широкоплечего великана. При этом все внутри вопило от возмущения. Тут он сообразил, что я не помочь явился, и пошел в атаку. Моя секира вонзилась ему в щит по самое топорище и засела намертво; великан не упустил шанса вырвать