Вскоре акция приняла жестокий характер. Радикальный художник Дитер Кунцельманн стал главным провокатором первой коммуны Берлина. Будучи сыном директора сберегательного банка, Кунцельманн знал слабые места буржуазного общества. Одно из них – секс, другое – коммерция. В 1962 году он и его коллеги-художники по ситуационистской группе Spur (“След”) были осуждены за богохульство и порнографию. В 1968 году, через год после того, как триста человек погибли в результате случайного пожара в универмаге в Брюсселе, Kommune I спрашивала: “Когда же сгорят берлинские универмаги?” Настоящие зажигательные бомбы взорвались в универмаге Франкфурта, хотя никто и не пострадал. Среди арестованных были Андреас Баадер и Гудрун Энслин, которые основали террористическую “Фракцию Красной армии”. “Потребительство терроризирует вас, мы терроризируем товары” – таково было их оправдание46. Война против Konsumterror и американского империализма распространилась на сионизм и евреев. 9 ноября 1969 года, в годовщину Kristallnacht – погрома 1938 года, была заложена бомба замедленного действия, чтобы взорвать еврейский общинный центр в Берлине. Сотни людей были спасены благодаря устаревшему детонатору. Ответственность за нападение взяла на себя группировка “Черные крысы”. Ее лидером был Кунцельманн. Инцидент не привел к судебному преследованию. Однако в следующем году Кунцельманна приговорили к трем годам тюремного заключения за нападение с “коктейлем Молотова” на виллу берлинского журналиста.
Богатство беспокоило больше, чем экстремисты. В 1962 году, через полгода после возведения Берлинской стены, чувствительный девятнадцатилетний школьник записал в дневнике: “Наше политическое мышление разрушается ужасной борьбой за золотого тельца”. В приближающейся войне с “красными” какой “прок от всего технического прогресса, если мы гнием духовно? Наш век – век излишеств”47. Девять лет спустя школьный журнал в Билефельде поместил на обложке изображение обнаженного мужчины, привязанного к телевизору, рядом стоял мальчик с автоматом. У фото было название “Konsum KZ [концлагерь]: прибыль от манипулирования досугом”. Статьи в журнале критиковали коммерческую рок-музыку и манипуляции модной индустрии. Отчеты о “третьем мире” и слова Че Гевары задавали контекст для немецкого изобилия48. На своих конференциях молодые реформаторски настроенные христианские демократы также предупреждали, что чрезмерное потребление загрязняет воздух и разрушает города частными автомобилями и торговыми центрами. Реклама была ориентирована на имидж, а не на продукт. Список виновных (Schuld) был длинным, его возглавлял универмаг “Вертхайм” и его рог изобилия – продуктовый зал, переполненный 8 тысячами товаров49. Подобные сетования получили новый импульс в докладе Римского клуба о “пределах роста”, опубликованном в следующем, 1972 году, что совпало по времени с открытием в Мюнхене первого в Западной Германии “Макдональдса”.
Беспокойство по поводу богатства не означало, что люди стали потреблять меньше, – наоборот. Образованные и обеспеченные современники осуждали материалистические “массы”, но редко обращали критику на самих себя. Когда hoi polloi расстилали свои полотенца на Коста-Брава, это был потребительский подход. Когда образованный Bürger или радикальные студенты ехали в Италию на прожорливом “мерседесе”, это была Kultur и самопознание. Сосредоточившись на эстетическом характере личности, критически настроенные элиты одновременно утверждали свое отличие от “масс” и затушевывали собственные материальные аппетиты. На самом деле взыскательный вкус пришел с появлением большего количества автомобилей, большего количества авиарейсов и более просторных домов; в 1971 году, например, топ-менеджеры и государственные служащие ездили в отпуск в два раза чаще, чем рабочие50. Яростные противники Konsumterror были столь же непоследовательны. Террорист Баадер любил быстрые роскошные автомобили и в итоге был арестован за рулем эксклюзивной “исо-ривольта”. Переезд в коммуну не означал автоматически, что делятся большим, а потребляют меньше. Исследование, проведенное в 1974 году, показало, что в коммунах было больше телевизоров, стереосистем, стиральных и сушильных машин, чем в других домохозяйствах, – возле одной из коммун было припарковано три личных автомобиля51. Короче говоря, совесть Германии, возможно, и была нечиста, но сама страна по-прежнему оставалась в значительной степени обществом потребления.
В результате экономического чуда реальная заработная плата отставала от роста, но тем не менее все равно быстро увеличивалась, и это расширяло спрос на все: от автомобилей и телевизоров до губной помады и спиртных напитков. Норма сбережений выросла всего до 12 %, и это оставляло много возможностей для расходов. “Не так давно было достаточно игристого вина, – писал один молодой сержант, – но сегодня на столе должно быть шампанское”. Никто, жаловался он в 1963 году, больше не делает подарки на день рождения своими руками52.
Такая ностальгия удобно игнорировала долгосрочные тенденции. Культура потребления не была внезапным американским вторжением в страну скромных, самодостаточных людей. В кайзеровской Германии были универмаги. До этого в магазинах мануфактуры проводились распродажи и были скидки. Досуг и развлечения стали источниками самореализации задолго до 1960-х годов, как это показывают женские дневники53. Идеализированная трудовая этика была не более чем идеалом. Уже в 1929 году исследование среди молодых рабочих показало, что половина из них рассматривает работу как “принуждение” (Zwang), а еще четверть – просто как средство “выдвинуться”. Двадцать четыре года спустя, когда экономическое чудо едва началось, другое исследование пришло к выводу, что “радость от работы или смысл жизни как стимул для работы, безотносительно зарабатывания денег и комфортной жизни, не фигурируют в ответах респондентов”54. Одной из причин, по которой последовавшее за этим товарное цунами так легко пронеслось по стране, было то, что моральная защита от наводнения уже была в значительной степени смыта.
В 1960-е годы расходы на косметику увеличились более чем в три раза, и к концу десятилетия женщины в Мюнхене и Франкфурте использовали столько же губной помады и подводки для глаз, сколько в Париже и Лондоне. Немецкие тинэйджеры следовали по пятам за американскими собратьями со своей особой музыкой и модой. “Подростковая ярмарка” в Дюссельдорфе в 1969 году собрала 300 тысяч из них всего за неделю – немецкие певцы теперь делили сцену с The Small Faces; два месяца спустя Pink Floyd и Fleetwood Mac произвели фурор в Эссене55. Вопреки неомарксистской антиутопии все большего единообразия и неподлинности, потребительская культура диверсифицировалась на сегменты и субкультуры, которые предлагали новые идентичности и новый опыт – фиксация на отчуждении труда сделала марксистов слепыми к освободительному использованию вещей в процессе самоопределения.
“Зеленые” добавили новую экологическую критику, но едва ли обуздали тягу к большему. Между 1965 и 1975 годами количество автомобилей увеличилось вдвое – с 10 до 20 миллионов; к 1989 году оно достигло 31 миллиона, приблизительно одна машина на двоих. Падение