Любила ли она Джерарда? Она никогда об этом не задумывалась. Она чувствовала, но не анализировала свои чувства. Элизабет была создана для любви. Ее энтузиазм придавал возвышенность всем чувствам; ласковый нрав наделял их теплотой. Она любила Фолкнера с такой искренностью и нежностью и вместе с тем с такой отчаянной пылкостью, что ее невинное сердце не могло представить более абсолютной силы и нежной привязанности, чем та, в которой она ему поклялась. Вместе с тем она чувствовала разницу между глубокой преданностью тому, кого называла и считала своим отцом, и фонтаном живых, счастливых и всепоглощающих эмоций, которые вызывал в ней Невилл. Фолкнеру она служила и посвятила всю жизнь; заботилась о нем, как мать о ребенке; одной его улыбки и ласкового слова было достаточно, чтобы ее тревожное сердце успокоилось, а его беды она оплакивала с искренним сочувствием.
Но чувства к Невиллу скорее представляли собой искреннюю связь двух умов. Фолкнер был угрюм и всецело поглощен собой. Элизабет жалела его, но не могла утешить. С Джерардом все было иначе. Ей удалось пробудить в его душе неведомый прежде источник сопереживания и унять терзавшую его меланхолию. Раньше он вынужден был контролировать поток своих чувств, но рядом с ней не сдерживал порывы сердца, тянувшегося к общению с другим, дорогим ему существом. Все в нем вызывало у нее восхищение и приязнь. Его поэтичная натура рождала увлекательные и разнообразные суждения и идеи. Он познакомил ее с творчеством поэтов родной Англии, о которых она прежде ничего не знала, и открыл ей новый восхитительный мир. Из всех английских бардов Элизабет читала только Шекспира и Мильтона; Джерард дал ей книги классиков — Чосера и Спенсера — и более современных Поупа, Грея и Бёрнса. Вдобавок он показал ей сочинения молодой плеяды поэтов-романтиков. Он также стал ее музыкальным наставником: Элизабет была талантливой пианисткой немецкой школы, но он дал ей почувствовать простую радость песенной музыки и баллады Мура, в которых поэт, «со стихом бессмертным слив змеею вьющийся мотив» [25], добился, что слова и музыка стали неотделимы друг от друга. Ах, как счастливы они были в Оукли! Каждый час проходил в удовольствиях зарождающейся страсти, о существовании которой она раньше даже не догадывалась, — а теперь все это потеряно навсегда! Осознавать эту печальную истину и не оплакивать утрату было невозможно. Элизабет велела себе казаться веселой, но в часы одиночества грусть неизбежно ее настигала. Ей казалось, будто мир из подобия рая превратился в край мук и разочарования, где лишь тот, кто жертвует собой, достоин самоуважения, а долг и счастье существуют по отдельности, не являясь больше единой целью, к которой нужно стремиться.
От этих мыслей ее спасало общество Фолкнера. Она так горячо его любила, что забывала о личных бедах, и рядом с ним не думала даже о Невилле. Ее привязанность к благодетелю не была стоячим водоемом, не питалась воспоминаниями, которые хранились в глубине памяти и не выходили наружу, — нет, то был свежий ключ бьющей через край любви, питавшийся лучшими свойствами человеческой природы. Благодарность, восхищение и сочувствие не давали ему иссякнуть — как источнику вечной жизни.
На пятый день после того, как Фолкнер во всем признался, она, как обычно, отправилась на верховую прогулку, предаваясь размышлениям; ее попеременно охватывали возбуждение, уныние и печаль — все чувства, вызванные ее необычными и неприятными обстоятельствами. Она вернулась домой, надеясь, что компания Фолкнера поможет утихомирить мятежные мысли и на время забыть о молодом друге, ведь при виде исхудавшей согбенной фигуры своего благодетеля и его благородных черт она всегда преисполнялась стремления посвятить ему судьбу и сердце. Даже назвав его архангелом, «чей блеск небесный омрачен» [26], мы не смогли бы отдать должное его удивительной наружности; таким архангелом он был тринадцать лет назад в Треби, но кротость и доброта, развившиеся в нем благодаря смягчающему влиянию Элизабет, его натренированный годами интеллект и способность управлять внешними проявлениями страстей изменили лицо, которое теперь выражало мягкость и добродушие в сочетании с меланхоличной задумчивостью и рассеянной, но не угрюмой серьезностью; совокупность качеств, привлекавшая интерес любого наблюдателя. С тех пор, как он во всем признался Невиллу, бросил жребий и отдался на милость судьбы, объявив о решении искупить вину, к этому выражению добавилось кое-что еще: на смену обычной меланхолии пришло благородное смирение и спокойная возвышенная сдержанность, а страсти души, что прежде обезображивали его прекрасные черты, теперь оживляли их красотой ума, и Элизабет, глядя на него, испытывала одновременно нежность и восхищение.
Итак, ей не терпелось увидеть его милое лицо и услышать голос, который всегда ее очаровывал и заставлял забыть печали. Но, к своему разочарованию, она не обнаружила Фолкнера в гостиной; ей также показалось, что мебель в беспорядке и кое-где даже опрокинута; на ковре виднелись следы грязных ботинок, а на столе лежало незаконченное письмо, поверх которого было брошено перо, оставившее кляксу на бумаге. Элизабет растерялась, но тут вошел слуга и сообщил, что хозяин уехал и дома ночевать не будет.
— Не будет ночевать? — воскликнула Элизабет. — Но что случилось? Кто приходил?
— Двое мужчин, мисс.
— Мужчин? Джентльмены?
— Нет, мисс, не джентльмены.
— И отец пошел с ними?
— Да, мисс, — ответил слуга, — он пошел с ними и не взял карету, а уехал в наемном экипаже. Велел передать вам, мисс, что напишет письмо и сообщит, когда его ожидать.
«Странно, очень странно!» — подумала Элизабет. Она не понимала, отчего ей так тревожно, но ум охватило беспокойство; она чувствовала себя брошенной и одинокой, а когда наступил вечер и сгустились тени, то даже несчастной. Она бродила по комнатам и выглядывала в окна; дул холодный восточный ветер, и все равно она вышла в сад; она не находила себе места и все сильнее волновалась. Что же такое могло произойти, что Фолкнер уехал? Напрасно она пыталась догадаться. Самым вероятным объяснением было, что он получил сообщение от ее родственников. Тут ей в голову пришла одна мысль; она вернулась в дом и вызвала слугу. Из-за кочевого образа жизни у Фолкнера не было постоянного слуги, который сопровождал бы его давно, но Томпсон, что служил у них сейчас, был добрым и порядочным человеком. Он сочувствовал молодой хозяйке и посоветовался с ее горничной, как себя вести в столь неприятных обстоятельствах; решили пока молчать о случившемся, чтобы Элизабет сама все узнала из письма хозяина.