— Знаешь, светик мой, ау! Мне кажется, и я беременна, стал мне противен вкус вареного лука, тошнит, выворачивает… И запахи…
— Тебе что! Ты ребеночка хочешь… Хочешь посмеяться надо мной, мало мне… — ответила Акбилек.
— Да что ты, милая, ау! Стану ли я!
Уркия действительно ничего не выдумывала. Сидит среди занятых рукодельем женщин, сама шьет, вдруг как вскочила, бросилась в прихожую, где ее и вырвало. Бабы за ней, там и обрадовали: видать, и ты затяжелела, наконец. Бог милостив.
— Видно? — только и спросила.
— Бог проявит милосердие, так трудно, что ли? — сладко заверили истомившуюся женщину товарки.
Пожелали благополучно разрешиться и незамедлительно разнесли по аулу, да что там — по всему уезду, что Уркия забеременела. Женщины поблагожелательней говорили: «Пусть будет ей бедной», а завистники мамырбаевского дома: «Да скорее наш дохлый пес ощенится, чем Уркия родит». Как бы там ни судачили, а глаз с нее не отводили. Смотри — не смотри, а живот-то ее через месяц-два стал выпирать.
С какого-то времени аксакал перестал слезать с седла. Заботы, дела, поездки по аулам, встречи. Да и неприлично аксакалу прятаться от людей с видом неутешного вдовца, особенно когда среди сородичей и тяжба, и споры не только не перевелись, а… шайтан небось лапу приложил, коль такое кругом стало твориться! К тому же, невозможно сохранить свой авторитет, если постоянно не обеспокоен своим значением, если зде сь не выскажешь свое мнение, там не заявишь: не ваша правда, а Бога Всевышнего. Иначе кто тебя будет продолжать величать «аксакалом»? Вот Мамекен и вынужден выезжать.
Какую миссию он выполняет — кто его знает; в этот раз вместе с сопровождающим человечком по прозвищу Стелька отправился в аул бая Абена. В этот аул люди не ездили без ве сомой причины. И нынешняя поездка аксакала, очевидно, тоже была не случайной. Прежде чем выехать, вызвал к себе аульного брадобрея приве сти в приличное состояние бороду, а затем затребовал у Акбилек чистую рубашку. В пиджачный кармашек на груди вложил сложенный в во семь раз душистый платочек. И заставил слугу, не жалея слюны, начистить сапоги. Давно не видела Акбилек таких приготовлений, видать, очень важное место собрался посетить отец.
Аул бая Абена Матай и на в тридцати верстах. Степняки обычно такое расстояние проходят не спеша, останавливаясь по пути то у родных, то у знакомых, дней за шесть добираются. Но не таков был аксакал Мамырбай, не ему тащиться кастрированным валухом. Проскакал весь путь до зимнего аула Абена, в котором не был, пожалуй, года два, за один дневной переход.
Дома зимовки Абена, стена к стене, выстроены в лощине с бурлящим родником. Вокруг источника — кусты. Окружает кустарник лес, подъезд к лощине холмист, а за нею и лесом — высочайшие белые горы. Меж сопок — камышовое озеро. Длинный дом Абена сразу за родником. А там — к горному перевалу прилепило сь одиноко стоящее с плоской крышей жилище его родственника ходжи Сатая.
Мамырбай миновал родник и приблизился к отгороженной с подветренной стороны байской коновязи. Строения — покоем, за широким въездом сразу загон для скота, способный разме стить в своих пределах не меньше пяти сотен лошадей. В тянувшихся сплошной стеной постройках на теневой стороне ряд ворот. Все они ведут в отделенные для овец и телочек хлева. Под крышей поперечной ухоже — кони. А солнечное крыло — жилье хозяев. Там комнаты самого бая, отдельно для двух его жен, отделены и женатые дети, есть и комнаты для гостей, уголки для работников и слуг, кухня и летняя кухонька, холодная — для хранения мяса…
Подходы к сараям чисто выметены. В загоне бродят две лошадки со спутанными веревками ногами.
Аксакал, привязав своего коня к столбу, хлопнул камчой по голенищу сапога и, отхаркивая, двинулся к низенькой двери, ведущей в байские хоромы. Погруженный в свои нелегкие переживания и к тому же отягощенный неиссякаемой слизью в гортани, крупный телом аксакал вошел в невероятно просторный коридор с гладкими стенами и как мальчишка замер в изумлении. А глаза не отстававшего от него Стельки, никогда в жизни не входившего в такое здание, выкатились шарами, челюсть отпала. Так и стояли бы они в изумлении с раскрытыми ртами, не зная, в какую из многочисленных дверей ткнуться, да из одной вышел молодой человек из прислуги, поздоровался и пригласил их следовать за ним. Аксакал, скрипнув порогом раскрывшейся перед ним двери, вошел в гостиную. Едва он присел на скамью, как слуга подскочил к нему, склонился и живо стянул с него сапоги. Стелька же так и стоял, застыв, как степной бал бал, в стороне. Надо же — для сапог нашелся обувной шкаф чуть ли не с комнату! Полы в доме намеренно уровнем выше, чем в коридоре, деревянные, потолки ровненько оштукатурены, выбелены. От двери отлично оструганные и подогнанные доски голые, в глубине комнаты они уже покрыты кошмой, коврами и одеялами. Между двумя окнами на дальней стене навис вентилятор. Стелька подумал: мельница, что ли? В нише у голландской печи — кованая кочерга, а под печной дверцей — блестит медью таз. Над самым почетным местом — торе, с перекладины свисают красный молитвенный коврик и два полотенца для омовения.
Мамырбая разместили в центральной из трех комнат для гостей. Слева комната была тоже уже заселена. Слышались невнятные голоса.
Вечерело. Молодой слуга зажег семь ламп, внес три голенастых стула из отполированной березы с резьбой и установил их в центре комнаты. Скрывшись, явился чуть позже со словами:
— Бай идет.
Аксакал подобрался, прочистил горло, поправил на себе жилетку, принял позу, достойную явления вельможи, и застыл. Вошел бай. Аксакал живо вскочил и с протянутыми руками бросился здороваться. Бай едва слышным голосом произнес несколько благосклонных слов.
Его сиятельство бай Абен был мужчиной еще хоть куда. Орел! Подтянут, рыжеватая борода расчесана по щекам, саблеус, носат, губа оттопырена, брови нахмурены, взгляд на белом лице