Почтенное общество опять залилось смехом.
Так это или не так, а уже побагровевший Мусирали завопил:
— Тоже умник нашелся!
Однако Алдекей и тут не позволил развить приятелю его столь смелый выпад:
— Приходилось слышать мне, как известный вам Сламбек решил задеть одно духовное лицо — ходжу Жанабила. Тоже знаком всем вам. Сламбек сказал вот что: «Имам… Обсуждался, говорят, один вопрос на высоком мажлисе и один из ученых мулл Ходжа Бахауддин и произнес во время своей речи слово из Небесной скрижали так: «Зулжалал!». Его решил поправить другой ученый, Таптазани: «Неверно говорить «зулжалал», правильней — зал жал ал». Бахауддин заспорил с ним: «зулжалал» — правильно!», задело его, и он предложил: «Давайте посмотрим, как это слово написано на самой ал-Лаух ал-Мах- фуз!» Посмотрели, оказалось: «зулжалал». Тоща Таптазани возроптал: «О Бог! Ведь «залжалал»! Что же, исправлять теперь, что ли?» На что Бог и отвечает: «Ты прав, конечно: «залжалал». Но этот Бахауддин — один из моих самых преданных рабов, не хотелось мне ставить его в неудобное положение, вот я и исправил на Скрижале залжалал на зулжалал». Вот и ответьте мне, ходжа: неужели Бог способен на обман? Ходжа Жанабил ответил Сламбеку так: «Когда умер Велеречивый Казыбек Каз даусгы, подошел святой Бек Мысык и трижды коснулся его тела своим посохом. Собрался сделать это четвертый раз, но тут кто-то схватил его за руку: «Ты что, с ума сошел?» Тогда святой Бек Мысык и говорит: «Зря ты остановил мою руку, ау! Теперь мудрость Казыбека-би передастся лишь трем поколениям от него. К сожалению, наш Сламбек, хотя и потомок Казыбека Каз даус-ты, но родился гораздо позже тех, отмеченных посохом поколений, не умник, .как и я, конечно, но, и дураком не
слывет. Вот деда нашего Мусирали тоже по сох коснулся, но только по голове и со всего размаха, да так, что сын и внук его совсем без мозгов родились…
Почтенное общество обхохоталось.
Мордастый, нечистоплотный, никудышный в партийных делах, прежде всего по причине
своей постоянной продажности, Мусирали — идеальная фигура для насмешек. Приехал он к баю проешь его заставить своего свата вернуть сбежавшую невестку сыну, к тому же дураку.
Позабавившись над Мусирали, бай повеселел и же стом велел одному из смуглых парней взять домбру. Этот придурковатый музыкант изобразил сценку, как казах с узбеком перепевают друг друга, чем еще более развеселил публику. Затем, снова по сигналу бая, придурок ухватился за углы своего чапана и, размахивая полами, раздувая щеки, выпячивая губы, принялся изображать птицу. Подлетел к тем, кто сидел ниже всех, закружил над ними, наскакивал и вдруг высунул над Мусирали то, что болтается у самцов между ногами. Ну туг все просто задохнулись от хохота. Придурок исчез и вернулся переодетым брюхатой русской бабой. «Баба» эта принялась кокетничать с каждым, неся какую-то чушь по-русски, выставляла зад, надавила на спрятанный под подолом пузырь с водой и давай поливать струей гостей. Опять же досталось тем, кто сидел ближе к порогу, а обильней всех, конечно же, был облит «бабьим соком» Мусирали. Сидевшие во главе застолья аксакалы от «бабьего крещения» только отмахались издалека, не в силах от смеха и слова произнести.
Пока развлекались шуточками да прибауточками, заложенные в пятиведерный казан самые вкусные части туши жирного стригунка стали поспевать. Прислуга что-то пошептала на ухо баю, и он отправился в свои покои. Гости вышли проветриться: «Да, ай, презабавно, ай!» — справили малую нужду, постояли, обсудили погоду и вернулись в дом. Ополоснули руки, прополоскали рты.
Мясо подали — хоть завались, половина явно останется без едоков. Но с барского стола отсылать соседям — сплошь работникам бая — не собирались, так уж заведено было у бая. Протягивая руку к блюду с клубящимся паром мясом, Аддекей почти урча произнес: «Как говаривал ишан Токгар: все есть — и что съесть-ю, и что в честь-ю, и где с девицей присе сть-ю!» Болтать-то языком болтал, а запихивал в пасть куски посочнее не меньше других, неутомимо и аппетитно погружавших пальцы в жир, захватывая мясо. Может быть, вынужден был не так часто обсасывать жирные пальцы, но тут ничего не поделаешь — что дозволено обжоре, непозволительно трапезному говоруну. Главное, одной мудреной фразой Алдекей ухитрялся даже с набитым ртом выразить общий восторг: «Что тут скажешь: если бай — то бай!» Сотрапезники, жуя, пыхтя, поддерживали его: «Не сравнить! Да, Бог ему дал!»
Да… Бог ему дал!
У мерина редкий волосом хвост, раздели поровну — два прутика. Выглядит как подпаленный. От того ли, но стоит всегда он с понурой башкой. И гладким хребтом природа не одарила животину. Чуть зазеваешься, ослабив тягу узды, мерин тут же присядет и тянет губы к любой соломинке, пусть даже торчащей из навозной кучи. Мерин костляв, но пузо, между тем, солидно провисает меж тонких, как палки, ног. Корми его, не корми — все без толку: кожа да кости. Кажется, в жилах его течет холодная кровь, уткнется мордой во что-нибудь и дремлет. Глядя на его удрученный вид, люди думали, что бедняга так и народился с поклажей на спине. Самому мерину плевать, насколько он уныло смотрится. Главное, переставлять копыта, а что ему
остается делать, коли на тебе хозяин, а у хозяина стадо, которое непременно желает разбежаться? Неспешный шаг за неторопливым шагом — не поскользнешься. Будь то лед, будь то грязь. И пастух на спине мерина как прикипел, сколько лет с него не слезают, мерин уже и не помнил. Как забыл, что тоже когда-то, давным-давно, был жеребеночком и сам вольно пасся в табуне.
Оттяни мерина кнутом — для него как лизнули, сказывалась привычка непременно отхватывать каждый день порцию ударов по заду от очередного наездника, а по морде кулаком — так это от аульных баб и мальчишек. А не броди где попало! А нравилось ему шататься за сараями и изгородями, в бурьяне найти стебелек и пожевать. А бывало, уходил невесть куда. Отпуская его
шататься неприкаянным, ни статью, ни рысцой никому в глаза не бросается, можно и налог за него не платить. Бывает, заставишь его быстрее двигаться — брюхо бульк-бульк, вот-вот и сам пополам развалишься. Вроде идет ровным шагом, но усевшемуся на него человеку далеко не мило. Чем булькать вместе с ним всем нутром своим, лучше трястись на горбатой арбе. Раз оседлал корову — ходить тебе всю оставшуюся жизнь за коровьими хвостами.