Где правда? Где справедливость? Где человечность? Где Бог? Где Божья кара?
Выбирайте, невинные души. Волк не думает.
Отец Стельки, сопровождавшего аксакала Мамырбая в поездке к баю, известен был тем, что пас овец и имечко имел соответствующее, собачье, — Итаяк. А его отца звали Бакыраш. А имя родителя Бакыраша никто и не помнил. Оттого и считалось, что Стелька — раб без роду без племени.
Стелька смуглый мужичишка с несколькими волосками на подбородке, руки-ноги как палки, по натуре — тряпка. Пас коней, косил траву, подносил самовар и не лез в разговор приличных людей, ожидающих, когда подадут мясо. Лет ему около сорока, но до сих пор холост. Причина проста. Болтался среди баб на кухне, вот о нем и пошла слава по аулу, как о бабе.
По возвращении из аула Абена Уркия с женщинами принялись расспрашивать Стельку:
— Что хозяин там делал? О чем говорили?
Стелька принялся обстоятельно рассказывать о том,
какое было подано жирное мясо, на казы — четыре пальца, да так много, что и не съесть. Затем со всеми подробностями поведал о смешной «брюхатой бабе». Женщины, наконец, не выдержали и разом стали его ругать:
— Вот тряпка! Орел! Мы что тебя про брюхатую бабу спрашиваем, что ли?
— Да что вы от меня хотите? Говорю, что видел… — смутился Стелька, прикрывая на всякий случай голову.
Со Стелькой не вышло. Принялись глазеть на хозяина. Если судить по его бодрому довольному голосу, то складывалось впечатление, что он провернул непременно большое дело. И уже на следующий день выяснилось, что аксакал намерен снова жениться, о чем и объявил приглашенным уважаемым мужчинам аула. Родичи высказали радость и пожелали всех благ. Намекнули, что сами давно хотели высказать ему такое пожелание, да как-то случая не было.
Возможно ли скрыть от женщин то, что слышали мужчины? Разговор этот долетел и до ушек Акбилек, вовсе и не бывавшей на людях. Ее сразу задело то, что отец не стал дожидаться даже годовщины смерти матери. Но как возразишь отцу! Стала утешать себя мыслями о том, что все обусловлено заботой о сиротах, о том, что дом без хозяйки… лишь бы порядочным человеком оказалась
новая жена. Хотя… все равно: маму не вернешь, что тут переживать особенно? К тому же, коща своя печаль на сердце, что ей — когда и на ком собирается жениться отец?
Не прошло и недели со дня этой новости, как заявились пятеро дальних родственников вдовицы Орик за калымом. Возглавлял их все тот же би Иманбай. Зарезали овцу, отведали положенное на такой церемонии черно-белое блюдо «куйрук-баур», многое, надо сказать, символизирующее. Назавтра уехали восвояси, захватив с собой трех коров, одну лошадь, одного годовалого жеребца и верблюда. А за бабой Мамырбай отправил Амира с тремя приятелями и сына Кажекена. Через два дня на третий к вечеру привезли Акбилек ее новую мать.
Аульные бабы прибрали в доме, вымели все углы, вычистили ковры, приготовили шашу — вкусную мелочь, вышли к ней навстречу, проводили к дому, провели в верхнюю комнату и с пожеланиями: «Пусть большое счастье сопутствует вам» осыпали ее монетками и сухими
сладостями.
Мачеху усадили рядом с Акбилек, села она прочно, словно и не вставала никогда с этой точки. Сара пристроилась на коленях у Акбилек, отец сидел с мужчинами на почетном месте. Бабы, таща за собой детишек, набились в дом.
Акбилек скосила глаза на свою новую мать. Она оказалась смуглой женщиной с прямым взглядом из-под тонких век и изогнутых бровей, нос — короткий, сидит, надувшись, с вызывающим видом, словно непрестанно думает о чем-то недоступном для остальных. Сердце у Акбилек похолодело. Сара спряталась за Акбилек и застыла в неловкой позе, как козочка с вытаращенными глазками. Кажекен вернулся с отсутствующим взглядом, рта не раскрыл, молча скинул тулупчик, прошел к отцу и пристроился перед ним. Аксакал оглядел детей, что там у него в голове мелькнуло — неизвестно, только велел им:
— Не топчите сь тут, выйдите вон!
Ну как зде сь женщинам промолчать? Хозяину перечить не с руки, обратились к маленькой Саре:
— Эта тетенька… дорогая, приехала стать тебе мамой! Подойди к
ней!
Услышав сказанное, названая мама сама протянула девочке руку и произнесла:
— Иди-ка сюда.
Сара сжалась, отскочила и спряталась за спину Акбилек. Женщины участливо загалдели:
— Как не понять маленькую? Осталась сироткой! — и зырк в сторону Мамырбая.
Мамырбай отмолчался. Тоща бабы принялись прощупывать новоявленную соседку, заговорили с ней:
— Стесняется… ребенок ведь… Еще так надоест с ласками — не оторвешь от себя.
Одна из старух то ли от жалости к Саре, то ли забыв, что не оплакивать пришла покойницу, всплакнула, прижимая платочек к глазам:
— Е-е-й, на все Божья воля, ай
Нужно время, чтобы прижился в устроенном доме чужой человек, о котором и знать прежде не знали, слыхом не слыхивали. Приживется он или нет — предугадать нельзя. А может и всех прежних домочадцев подмять под себя. Аульные бабы эту философию в расчет не берут: сразу решили, что новенькую им приучить будет очень даже легко. Сара явно не желала приближаться к новой матери, а та тоже вроде как и не спешила проявить нежные чувства. Даже если та сама подойдет к ней, то по обиженному личику Сары видно, что непременно упрется ножками, не поддастся, губки не распустит.
Обида полнила глаза вдовы Орик, когда она кидала свой взгляд на аксакала, они словно говорили: «За что ты, старый козел, лишил меня моих детей, всего, что нажито, родного края, где все мило было мне и дорого? И что досталось взамен — вот эта скрученная борода?» И местные женщины ей не пришлись по душе: «Надо же, какие у них у всех жадные, жестокие глаза! Прямо вцепились в меня, тут же готовы со света свести». И подумала: «Надо бьпь с ними любезней. С чего они начнут, за какой кусок, в какую руку вцепятся?»
Выплеснув свои положенные в первый день эмоции, аульные бабы стали потихоньку расходиться. Остались несколько мужчин и парочка ближайших соседок. А те, кто отправился по домам, шли и обсуждали явление подержанной невестки.
Одна:
— Глаз у нее плохой, как у язычницы, нет, хорошим не кончится.
Еще одна:
— Губ