Мать Лики не могла признаться дочери, что на кону стояла их обычная жизнь и благополучие братьев. Да, пусть и такой ценой. Ничего ведь ужасного на самом деле. Не такая уж трагедия. Да, папа прав: пусть получит образование, которое может гарантировать ей работу, а потом делает что хочет. Поступает в физкультурный или во ВГИК. Лика, нацепив наушники, не слышала, как мама плачет, чуть ли не воет из-за того, что ей пришлось делать такой выбор. И решила, что мама тоже ее предала.
Лику я видела уже не так часто. Но в моменты коротких встреч она рассказывала, что поступила на менеджмент. Да, вроде все норм. Папа, во всяком случае, доволен. Лика изменилась. Повзрослела. Но дело было не только в этом – ее взгляд стал совершенно потухшим. Отвечала вежливо, спокойно, но больше не рассказывала взахлеб, как прошли соревнования, не советовала новый автозагар и не спрашивала, как дела у моей дочери. Хотя до этого она могла слушать про соревнования гимнасток сколько угодно. Лика вдруг из задорной, яркой, смелой и даже отчаянной девчонки превратилась в бледную тень самой себя. Милую девушку, которую вообще ничего не радовало в жизни. Пустую внутри. Точнее, опустошенную.
– Ты еще занимаешься с детьми в своем клубе? – спросила я, зная, что для Лики это было и стабильной подработкой, и практикой, и хобби. Всем вместе.
– Нет, времени не хватает, – ответила она.
Что было неправдой. Эта девочка могла найти не то что дополнительный час в сутках, а еще одни сутки, если ей было нужно. Кажется, она просто запретила себе думать о любимом деле, о страсти, занятии, которое приносило ей радость. Она пыталась стать обычной студенткой факультета менеджмента, что было ей совершенно неинтересно.
Каждый раз, когда я видела Лику, мне становилось за нее страшно. Я еще думала, неужели мама и отец не видят, что с ней происходит? Она сильно располнела, очень сильно. Из тонкой и звонкой девушки с прокачанными ногами и прессом превратилась в девушку с лишним весом. Лика всегда подчеркивала свои бесконечно длинные ноги, тонкую талию, а теперь ходила в широких штанах и толстовках оверсайз. Она перестала краситься, хотя искусством макияжа владела куда лучше многих. Знала, как подчеркнуть высокие скулы, глаза, и так занимавшие пол-лица. Лика начала носить очки, хотя всегда ходила в линзах.
Все случилось на втором курсе института. Лика успешно сдала летнюю сессию, но в сентябре на занятия не явилась. Однажды я увидела ее в семь утра, сидящей на лавочке перед подъездом. Лика была пьяна. Ее рвало. Она плакала. Ее снова рвало.
– Я больше не могу, – прошептала она. – Просто не могу.
Я хотела ее забрать к себе, привести в чувство, поговорить, но из подъезда выбежала ее мама и потащила домой. Лика не сопротивлялась. Мама при мне сдерживалась, но едва закрылись двери лифта, как она начала кричать на дочь. Лика не отвечала. Хотя она умела постоять за себя, ей палец в рот не клади. У Лики всегда был сильный характер. Неужели понадобился всего год, чтобы ее сломать? Впрочем, чтобы лишить человека, маленького или большого, любимого дела, желания жить, много времени не требуется. Особенно когда это делают родные люди, объясняя заботой. Лика не хотела расстраивать папу. Видимо, знала, что стоит на кону и что отец взамен потребовал от мамы. Не могла не знать. Она не хотела, чтобы ее младшие братья в чем-то нуждались. Отец никогда не отказывал в деньгах. Мама же никогда не работала. Так они когда-то решили. Точнее, отец так решил, а мама подчинилась. И продолжала подчиняться, несмотря на давний развод.
Потом Лика пропала, я ее не видела. От консьержки узнала, что Лику положили в клинику, вроде как психиатрическую. Отец настоял. Из института ее отчислили, несмотря на связи отца. Консьержка говорила, что после клиники Лику отправили в модный рехаб для восстановления. Потом я увидела ее маму и спросила про Лику. Мама ответила, что Лика переехала в другой район. У нее в глазах точно стояли слезы, когда она об этом говорила.
И все это ради чего? Чтобы девочка получила «нормальную» специальность, а не занималась любимым делом? Лика не выдержала, сломалась, подчинилась. Выбрала интересы семьи, точнее, ее мама выбрала за нее.
Так вот пусть моя дочь занимается тем, что считается ненормальным, лишь бы ей это приносило счастье и удовольствие. Как Лике когда-то постановки и танцы. Родители ее сломали. Да, Лика уже не была подростком, но дети в семнадцать, восемнадцать лет все еще дети. Они не выросли в трущобах, не привыкли выживать. Они росли в благополучных и вполне состоятельных семьях. Им не приходилось бороться, нет такого навыка. И они ломаются. Талантливые, умные, дерзкие, вроде как сильные. И делают то, что обычно творят подростки в момент кризиса: все бросают, уходят из дома и пытаются вырваться из действительности и реальности любыми способами.
Еще одна история случилась с Аней, дочкой учительницы начальной школы. Наталью Степановну все очень любили, она вела дополнительное образование, руководила ансамблем народного танца, кружком вышивания, могла заменить учителя рисования и музыки. Наталья Степановна играла на раздолбанном пианино старые детские песни, игнорируя новенький электрический инструмент. Она показывала, как из двух кружочков нарисовать котика или цыпленка. Учила пришивать пуговицы, принося здоровенные, невероятно красивые. Даже мальчики просились на ее занятия. Наталья Степановна всегда была на стороне ребенка, первая готова была защитить самого распоследнего хулигана.
У нее была дочь Аня, ее все называли Нюсей. Она училась в той же школе и была такой же чудесной, как и мама. Ее тоже все любили. Нюся всегда была первой на дежурствах, вечная староста класса, всегда пунктуальная. Когда Нюся сдавала ОГЭ и ЕГЭ, Наталья Степановна выступала в качестве независимого наблюдателя. Она сопровождала учеников в другие школы, связывалась с родителями, всех успокаивала. После окончания школы Нюся поступила в какой-то странный вуз, хотя ЕГЭ сдала прилично. Но Наталья Степановна выбрала за дочь заштатное заведение лишь по той причине, что на той же станции метро жила ее мама, бабушка Нюси. Наталья Степановна довозила Нюсю на метро до института, а бабушка встречала во дворе института и вела домой кормить обедом. Потом приезжала Наталья Степановна и забирала дочь домой. Нюся все время была под неусыпным контролем. Ей даже на метро не разрешали ездить самостоятельно. Наталья Степановна обещала, что разрешит, когда Нюся перейдет на второй курс.
Когда все барышни в институте самовыражались как