— И что же тогда тебя интересует?
— Ты прекрасно знаешь.
То, как она смотрела на меня — поглощенная желанием, — заставило нечто горячее и собственническое свернуться кольцом у меня в груди. Моя, — прошептало что-то. Она моя.
А я был ее. Вот что ей нужно было осознать.
Я наклонился, намереваясь поцеловать ее, но шаги в коридоре заставили нас отпрянуть друг от друга. Глаза Катарины расширились.
Значит, страх все еще жил в ней, даже сейчас. Мои губы скривились, когда я увидел, как она сжалась, превращаясь в то самое маленькое, забитое существо, которого они так жаждали.
В конце концов я выжгу из нее этот страх. Я научу ее, что ей нечего стыдиться.
Дверь открылась без церемоний. Викарий Фёрнер стоял на пороге, его узкое лицо застыло в привычном выражении подозрительности.
— Отец Генрих, — сказал он, не утруждая себя любезностями. Его взгляд скользнул к Катарине и задержался на ней. — И девчонка. Как… усердно вы оба продолжаете свои занятия.
Я выпрямился, слегка заслонив Катарину от Фёрнера.
— У нас сейчас урок. Вам что-то нужно?
— Мне нужно обсудить некоторые опасения, которые дошли до моего сведения. — Фёрнер шагнул в комнату без приглашения, заложив руки за спину. — Касательно лазарета монастыря. — Он кивнул в сторону Катарины, словно она была предметом мебели.
Я почувствовал, как она задрожала позади меня, ощутил ее страх как нечто физически осязаемое. Моя челюсть напряглась, зубы стиснулись.
— Сестры работают под моим присмотром, — бесстрастно ответил я. — Их служение больным образцово. Уж не хотите ли вы сказать, что собственная благотворительная деятельность Церкви вызывает подозрения?
Глаза Фёрнера сузились.
— Я хочу сказать, что ходят слухи о женщинах с… особыми нуждами. Это вызывает вопросы о том, что именно происходит под вашей крышей.
— Исцеление и молитвы, викарий. Как и велит наш долг. — Я позволил стальным ноткам просочиться в мой голос. — Если у вас нет доказательств правонарушений, я не понимаю, какие у вас вообще могут быть опасения.
— Для доказательств существует Друденхаус.
Угроза повисла в воздухе между нами. Что-то темное развернулось в моей груди, тень, которая хотела перемахнуть через разделявшее нас расстояние и сомкнуться на горле Фёрнера. Тень, шептавшая, что заставить его замолчать навсегда будет легко — так легко.
Вместо этого я улыбнулся.
— Епископ ясно дал понять, что мы не должны выдвигать обвинения без причины. Паника и паранойя никому не приносят пользы — они лишь создают больше работы для судов и растрачивают ресурсы Церкви на невинных. — Я сделал паузу, позволяя словам дойти до него. — Мне бы очень не хотелось упоминать Вашей светлости, что вы ставите под сомнение добродетель наших благотворительных усилий — особенно учитывая волнения в Бамберге из-за ваших расследований. Разве на прошлой неделе вы не арестовали жену одного лорда? Я слышал, он был весьма расстроен, у него было несколько встреч с Епископом. Мне бы очень не хотелось видеть, как вас лишают должности из-за давления общественности.
Лицо Фёрнера пошло красными пятнами, и садистское удовольствие скрутило мои внутренности.
— Я просто выполняю свой долг…
— Как и все мы. — Мой тон оставался любезным, но во всем остальном я был далек от любезности. — Что-нибудь еще, викарий Фёрнер? Как видите, я весьма занят.
Долгое мгновение он стоял там, ощетинившись, явно желая надавить еще, но понимая, что его переиграли. Наконец он резко развернулся на каблуках. И как я мог когда-то бояться этого человека? Но это было раньше, когда его авторитет в Церкви хоть что-то для меня значил. Теперь же я видел все куда яснее.
— Будьте осторожны, Генрих, — насмешливо бросил он с порога. — И внимательнее выбирайте тех, кого защищаете. Гниль разлагает быстро, и ее нужно вырезать.
Дверь за ним захлопнулась с большей силой, чем требовалось.
Я подождал, пока его шаги стихнут, прежде чем повернуться к Катарине. Она побледнела, ее руки, вцепившиеся в край стола, дрожали.
— Он подозревает, — прошептала она. — Он знает…
— Ничего он не знает. — Я взял ее лицо в ладони, направляя ее взгляд на себя. — Он ничтожный человечек, хватающийся за соломинку в попытках придать себе значимости. Ты в безопасности. Ты меня понимаешь? Я не позволю им прикоснуться к тебе.
— Ты не можешь этого обещать. В этом месте никто не может такого обещать…
— Я могу, и я обещаю. — Я поцеловал ее в лоб. Я сделаю все — что угодно, — чтобы сдержать это обещание. — Тебе нечего бояться. Пока я здесь. — Мне следовало сказать ей это давным-давно, но я был трусом, прячущимся за долгом и приличиями. Тени стерли все это.
Она вглядывалась в мое лицо, ища что-то. Что бы она ни нашла, это, похоже, удовлетворило ее, потому что напряжение немного отпустило ее плечи.
— Я доверяю тебе, — наконец произнесла она.
— Хорошо. — Я заправил прядь волос ей за ухо, позволив пальцам задержаться на ее щеке. Потребность защищать ее была всепоглощающей, единственной целью, в которой я нуждался. — Итак. На чем мы остановились?
— Евангелие от Иоанна, — ответила она, но теперь уже улыбалась. Слабо и неуверенно, но это все же была улыбка.
— Ах, да. Нет больше той любви. — Я привлек ее к себе, прижав ее голову к своей груди под подбородком. — Хотя, думаю, мы можем согласиться, что Иоанн ничего не знал о подобных вещах.
Она прижалась ближе, быстрое биение ее сердца колотилось о мою грудь. Столько доверия в этом жесте. Столько веры в то, что я уберегу ее.
И я уберегу.
Фёрнер мог подозревать сколько угодно. Пусть. Пусть все они подозревают. Я уже решил — решил задолго до Вальпургиевой ночи, — что сделаю все возможное, чтобы защитить ее.
Я крепче обнял ее и вдохнул аромат ее волос — травы, розы и, под всем этим, древесный дым.
Моя, — снова прошептало что-то. И я защищаю то, что принадлежит мне.
День выдался самым теплым на моей памяти в Бамберге. Вечно висящий дым рассеялся с летним ветерком, и солнце пекло так, что мне стало почти невыносимо жарко в моей темной сутане.
Калитка в сад скрипнула, когда я вошел, и Катарина — возившаяся в земле — просияла, увидев меня.
Она вытерла руки о фартук и попыталась встать, но я жестом велел ей оставаться на месте. Я опустился на колени рядом с ней, сжав ее колено сквозь грубую шерстяную юбку.
— Генрих, кто-нибудь увидит, — сказала она с легким смешком.
— Разве священник не может помочь одному из своей паствы в его повседневных делах? — пробормотал я ей на ухо, наслаждаясь тем, как она вздрогнула, когда мои губы едва