Я перечитал и зачеркнул «обнял ладонями». Не нужно. Это моё, не материнское. Перепи́сал коротко: «он держал её ровно».
Корневу было сложнее: ефрейтор, у него мать и младшая сестра в Бежецке. Корнев лежал у выхода из бокового хода, левой рукой к стене, и я не знал, ровно ли мы вынесли его; Бугров в темноте сказал «третьим, в. б.», и я ничего не уточнил. Не уточнил вечером, не уточнил и в письме. Третьим, в общей могиле на склоне, в шинели, без оружия. С гряды над могилой видно полк сверху; я об этом написал. И ещё написал, что Бежецкий уезд от нас далеко, что весной к могиле никто из нашей роты не дойдёт, но что я записал место в свою книжку и буду помнить. Это место можно по карте назвать; в письме называть не стал.
Когда снаружи скрипнула дверь и в землянку штаба полка вошёл капитан Крылов, в шинели, башлык за плечами, я не сразу понял, что это он. Глаз сначала прочёл общее: дивизия, посторонний, серая борода. Потом лицо. Потом, что Крылов снимает рукавицу и говорит:
— Сергей Николаич.
Голос у него был тот же, что в декабре: сухой, ровный, ниже, чем кажется по сложению. Человек, у которого ничего не болело прямо сейчас. Я встал. Самойлов спал.
— Иван Петрович.
— Не разбудим. Я ненадолго.
Он сел на табурет у стола, шинель сразу пошла парком: пришёл с мороза, пешком от двуколки; я слышал её колёса четверть часа назад, не понял, что моё. Самойлов слышал в три раза меньше моего и спал.
— Среди пленных, — сказал Крылов, — лейтенант Хёррес. Имя из вашего списка. Помните?
Я помнил. Список из семи имён, из ноября; передан в декабре в Тарнове, в чешской избе с занавеской из мешковины, с кружкой кофе с цикорием и — почему-то — с куском воблы, которую Вондрачек привёз из Праги. Вондрачек тогда положил список на стол и сказал «у вас за плечами Георгий, у меня за плечами вы». Список лежал у меня в карманной книжке, в правом нагрудном; я его не доставал второй месяц и почти не вспоминал. И всё равно — помнил все семь. Хёррес был первым.
— Помню. Зальцбург. Пулемётная полурота одиннадцатой пехотной.
Крылов чуть приподнял подбородок. Профессиональное удовольствие, не моё, его.
— Двадцать восемь. Жена, Анна. Учительница. Двое детей.
— Будем работать, — сказал он.
Дальше — короткими репликами, как мы привыкли с декабря.
— Завтра. Десять утра. Здесь.
— Стенограф?
— Соломин. Полковой.
— Конвой?
— Двое. От четвёртой.
— Я переведу.
— Я знаю.
Помолчали. Самойлов всхрапнул и открыл глаз, один; увидел Крылова, увидел меня, закрыл обратно. Это был старый канцелярский приём «я не вмешиваюсь». В декабре он его применял к Карпову, в январе ко мне. Возраста у этого приёма годы; я подозревал, что Самойлов выучил его ещё в Саратове, в полковой канцелярии при первом своём начальнике штаба.
— Сергей Николаич, — сказал Крылов, уже вставая. — У него лёгкая контузия. В сознании. Слышит. Отвечает. Не пугайтесь.
— Не пугаюсь.
— Это первое имя из семи. Мы будем работать со списком долго. — Он застегнул шинель. — Не торопитесь забыть.
— Я не забываю.
— Это я знаю.
Дверь закрылась. Самойлов сел прямо, моргнул, посмотрел на стол, ничего не понял, перевернул страницу ведомости. Я поднял лист. Корневу, последний абзац: о том, что он лежит на склоне, и я знаю где, и постараюсь, чтобы крест на месте был. Это была неправда; летом меня здесь не будет, и склон сменит хозяина три или четыре раза. Я зачеркнул и эту строку. Левая кисть устала; правая шла волнами тише, чем час назад. К пяти я закончил. Самойлов спал ровно, не вмешиваясь. Я погасил лампу, прислонился к стене, провёл ладонью по глазам. Сон пришёл сразу, тяжёлый и без снов; я успел только подумать, что так не спал с октября.
Лейтенант Карл Хёррес вышел из приёмного пункта в семь минут десятого. Снег под ногами скрипел сухо и ровно. Слева двое нижних чинов в шинелях, у одного короткая русая борода, у второго лицо мальчика с обветренной губой. У обоих на ремнях штыки. Шли чуть позади на положенный шаг. У русских в этом смысле порядок: военнопленный не угроза, не персона, а пункт довольствия. Это лучше, чем у венгров. У венгров Хёррес знал случаи: пленных русских из карпатского похода ноября держали в кошарах без огня, и за неделю двое умерло от воспаления лёгких. Здесь огонь был.
Голова болела ровно, без перебоев. Контузия: справа сломан хрящ пятого ребра, он выяснил это сам, ощупывая себя ночью; в левом ухе с утра звон чуть тише, чем вечером. Это пройдёт. Пройдёт раньше, чем он попадёт в тыл; в тылу лагерь, у лагеря номер; у Анны через шесть-восемь недель будет официальное уведомление, а до тех пор её, как всегда зимой, спасает гимназия. Учительский класс. Сорок мальчиков в синем сукне. Анна работает с младшими.
Мысли шли по порядку, ровно. О позициях своей роты — лучше не подавать. Об именах батальона — кто из них уже погиб, кого ещё можно назвать. О том, что русский переводчик, скорее всего, окажется немцем по матери, или из остзейских, или, реже, из выслужившихся училищных. Он надеялся на училищного. Это упрощало.
Землянка штаба была у начала дороги, идущей по гребню на юг. Хёррес наклонил голову, входя. Внутри стол, две табуретки, табурет в углу для писаря. На столе лампа, чернильница, стопка бумаги. У стены двое: офицер в шинели с серой бородой и второй, моложе, прапорщик. Старший — офицер сухой и подтянутый, лицо без лишних движений. Прапорщик у стола, но не за столом; стоит. На груди — Георгий, четвёртой степени.
Хёррес посмотрел на прапорщика второй раз. Что-то в нём было. Что, он не успел понять. Позже.
— Bitte, Herr Leutnant, — сказал прапорщик по-немецки, без акцента. — Setzen Sie sich.
Голос ровный, низкий. Не училищный.
Мы начали в десять часов две минуты. Соломин сидел в углу, перед ним чернильница и стопка протокольных листов; он опустил перо в чернила и больше не двигался, ждал. Крылов