— Двигался?
— Не двигался, в. б. Стоял. С винтовкой к скале прислонённой. Метрах в восьмидесяти от нашего поста. Сорок минут — не пошевелился. Я ушёл на смену, доложил Семёну Артемьевичу. Семён Артемьевич — Кириллу Остаповичу.
— Темно было?
— Сумерки. Потом темно. К концу смены — совсем темно. Я его в темноте уже не видел, в. б.
— Хорошо. Свободен.
Громов ушёл. Ковальчук остался у двери, не сел. Папироса опять за ухом. Перчатка одна, на правой. Левая рука без обмотки сегодня — то ли согрелась с обходом, то ли он отдал шерсть кому-то ниже по чину.
— Серёга, — сказал он. Помолчал. — На нейтралке — наш или их? Поди разбери в темноте.
— Утром разберём.
— Утром, — повторил он. И, выходя: — Печь не туши.
Я не тушил.
Глава 17
Я открыл глаза первым, и в землянке было тепло.
Печь шла ровно. Не туши, сказал он вчера, и я не тушил; за ночь я подкидывал трижды — около полуночи, около трёх, перед рассветом. Между третьим разом и сейчас сухие еловые ветки в железке прогорели до серой памяти жара; уголь под ними ещё дышал. Шинель моя на крюке у двери сидела ровно: правый рукав сухой, петля у пояса заштопана чёрной нитью грубее, чем я бы выбрал, пуговица третья снизу пришита крест-накрест. Фёдор обещал — Фёдор сделал. Между обещанием и шинелью у него была ночь, разговор с Гнедым у конюшни и нитка, которую он, видимо, в полку не первый раз пускал по чужой одежде. Я этого ничего не видел, но оно стояло у двери.
На столе — две свечи, обе непочатые с вечера. Бойница у западной стены была забита снегом снаружи плотно, не пропускала; от неё тянуло холодом ровно настолько, чтобы помнить, что за брезентом мороз. На потолке у трубы — чистое место без копоти, ещё чистое. Я знал, что к весне там будет овальная клякса, как у меня в декабре, и что Кац её увидит при первом же приходе и поймёт, не сказав; но Каца сегодня в землянке не было, и пятна тоже ещё не было.
За брезентом скрипнул снег под подошвой. Дверь толкнули.
— Серёга.
Ковальчук стоял у косяка в полушубке, башлык опущен на плечи. Папироса за правым ухом, не зажжённая.
— Дорохов нашёл, — сказал он. — На нейтралке. Там, где Громов вчера.
Я сел на топчане. Правая рука легла на колено: первый и второй палец слушались, третий и четвёртый — глухи к утру; мизинец нормально. Перевязь — мягкая, в три слоя; такие у Ляшко выходили всегда. Лёгкая, не давит, не греет.
— Идём, — сказал я.
— Идём. Шинель бери сухую. Если ветер, левый рукав к вечеру опять сядет сырой.
Я надел шинель сухим рукавом первым. Башлык, валенки. Револьвер в кобуру; барабан я провернул вчера на спирту, проворачивался ровно. У двери, выходя, тронул ладонью верх косяка — у меня это не привычка, у меня это сегодня. От Ковальчука.
Снаружи мороз вошёл под скулу одной длинной нотой. Небо над гребнем стояло сухое, без облаков; солнце ещё не поднялось, но восточная сторона уже была не ночная — серая с лёгкой розоватой полосой над хребтом. Под ногами — снег ровный, без отметин: ночью присыпало поверх старого следа. Дым из печи нашей шёл прямо вверх, ленивый, плотный, без ветра.
На тропе через гребень мы шли тем самым шагом, что в полку выучили за зиму: короткий отрезок, короткая пауза, дальше. У хребтового изгиба Ковальчук остановился, оглядел австрийскую сторону. Дым у них шёл прямо вверх, тонкий. Печь у них горела ровно. Они ещё не знали.
— Васильев наверху? — спросил я.
— С шести. Бугров при нём. Сменятся в десять.
— Спокойно?
— Сегодня спокойно. У них вчера в шестнадцать пятнадцать кто-то по нашей стороне три раза стрельнул из винтовки — низко, без цели. От нечего делать. Дорохов ответил один раз, выше. Замолчали.
Мы прошли поворот, и я увидел Васильева на верхней площадке: шинель поверх полушубка, шапка ровно по линии лба, без шапки в руке. Он коротко поднял ладонь — не отдал чести, я был в перевязи, не до того — и опустил. Бугров рядом, у бойницы, шапку держал в руке, разглядывал что-то на пуговице, потом надел.
— Сергей Николаевич! — окликнул сверху Васильев. И тише, через гребень, мне одному: — Дорохов п-послал за вами. Тело там, у молодой ёлки.
— Идём к нему.
— П-понял.
Бугров опустил подбородок коротким фельдфебельским движением — себе, не нам. Я отозвался тем же. Мы прошли дальше.
На посту четвёртого взвода Громов сидел на корточках у бойницы, шапка набекрень, левая щека от долгой смены красная. Поднялся, шапку поправил.
— Ваше благородие.
— Громов.
— Дорохов с двумя ушёл вниз. К той ёлке, что ниже камня. Сказал — придёте.
— Пришли.
Он опустил подбородок. Башлык на нём был сухой, сменный, не тот, в котором он стоял ночью.
— Громов, — добавил я. — Вчера ты был прав. Это был не наш и не их по этой стороне. Просто их со смены. Не свой, не наш. Ты правильно увидел.
Он не ответил. Поправил ремень шапки под скулой. Опустил подбородок ещё раз. Я повернулся.
В первом ходе сообщения мы прошли мимо землянки третьего взвода. У входа в углу стояли два валенка — мокрые насквозь, носок к носку, под ними намёрзшая лужица. Чуть выше — третий, один, без пары. Внутри тянуло хлебом и шерстью. Я заглянул: на полу у печи сушился чужой башлык на палке, на нарах двое — один спал лицом к стенке, другой ел из жестяной кружки прямо ложкой, без хлеба. Поднял глаза, отложил ложку, начал привставать. Я махнул левой: лежи. Он лёг.
— Хлеба к утру не было, — обронил Ковальчук на ходу. — Будет к одиннадцати. Бугров повёз ещё с обозом, к обеду. Гречка кончилась.
— Каша есть?
— Каша есть. Из овса. Сала — по полнормы. До пятницы.
— Чай?
— Чай есть.
Между нашей и пулемётной полуротой стояла маленькая землянка — одна, в стороне, без двери, с занавеской из старого одеяла на петлях. Это