Но он не рассмеялся. Просто потянул её за руку — резко прижал к себе, выбив из её лёгких воздух. А потом занялся с ней любовью — не снимая амулета.
Он распрямился. Застыл, глядя на неё. Ли Юн поднялась, молча накинула лёгкую тунику и штаны — чтобы проводить. Он помог ей затянуть пояс — крепко, но бережно. Она завязала шнурки его боевых сапог — встав на одно колено, и Баянчур усмехнулся. Даже в этой позе жена умудрилась сохранить прямую спину и гордость принцессы.
На выходе он вдруг остановился, обернулся к ней. Глаза — тёмные, серьёзные. Как будто он собирался что-то сказать… и всё-таки не сказал. Взял её плащ, что лежал у входа, и накинул ей на плечи — запахнул, поправил ворот. Его пальцы задержались на миг — тёплые, тяжёлые. Её руки в ответ легли на его плечи — пригладили мех. Тихо, с акцентом, но уверенно — произнёс по-китайски:
— Дэн во. Жди меня.
Потом взял её ладонь. Не просто поцеловал — прижался губами к раскрытой руке, как будто клеймил. Поцелуй был жадным. Тёплым. Собственническим.
— Ты моя, — сказал он по-уйгурски.
А потом, почти шёпотом, по-китайски:
— Во дэ. Моя.
Баянчур откинул полог и шагнул за порог.
Резкий свист, поток воздуха перед лицом — как будто птица взмахнула крылом — и в следующую секунду гортанный хрип прорезал полуденное спокойствие. Стражник, стоявший слева от входа, вздрогнул. Из шеи торчало древко — короткое, обмотанное чёрной кожей, с тонким, изогнутым наконечником. Он захрипел, схватившись за горло, из-под пальцев быстрыми толчками хлестала кровь.
Глава 21
Кочевая ставка Уйгурского каганата. Осень 745 года.
Ещё до того как охранник осел на колени, правая рука Баянчура уже скользнула к поясу — беззвучно вытягивая ятаган из ножен. Левой рукой он резко толкнул Ли Юн себе за спину — с такой силой, что она бы упала, если бы не ухватилась за полог.
— Таскиль! — рявкнул хан. — Головой отвечаешь! Уводите её к Кюль-Барысу!
Слева к ним метнулись силуэты — багатуры с синими нашивками на предплечьях, цвет личной стражи наследного хана. Исписанные родовыми символами щиты из шлифованного дерева, обтянутого кожей, сомкнулись стеной — прикрывая Ли Юн со всех сторон, заслоняя от стрел.
В тот же миг из-за дальней линии шатров донёсся приглушённый, но нарастающий гул копыт. Всадники мчались во весь опор, пересекали загоны, стремительно приближаясь к центру ставки каганата.
— Внутрь! Через задний полог! — коротко скомандовал Таскиль. — Живо!
Они ещё не успели выбраться наружу, когда кто-то ударил в медный гонг у коновязи. Сигнал тревоги пронёсся по ставке — короткий, резкий… и внезапно оборвался. Не надо было гадать, что это значит: дозорного уже не было в живых.
На выходе из шатра Ли Юн услышала дикий боевой клич «Уру! Кыр!»: сначала с востока — со стороны загонов, а затем — с юго-запада. Ржание лошадей, предсмертные хрипы воинов, поражённых стрелами… и — голос мужа.
Баянчур выкрикивал приказы — резко, яростно.
— К загонам! Без коней мы не жильцы! Разбиться на тройки! Кто доберётся до коней — скачите к южному склону! Отрезать подход! Остальные — в круг! Держим центр, пока не выведем кагана!
Часть багатуров, не дожидаясь повторения, сорвалась с места — рывками, по-волчьи, в сторону загонов, пригибаясь и уворачиваясь от стрел. Остальные заняли позиции по периметру шатров — не строем, а дугами, перекрывая проходы. Щиты — на плечах, копья — наперевес.
Сердце Ли Юн сжалось от страха за них: на ставку обрушились сотни вражеских всадников — быстрые, слаженные отряды. Основное войско уйгуров — почти четыре тысячи — было в полудне пути. А здесь, в лагере, с ханом осталось не больше сотни воинов. Муж и его люди — пешие. Против стрел и конницы у них почти не было шансов.
Первый удар копьём Баянчур даже не стал отражать — наоборот: шагнул вперёд и резко дёрнул древко на себя. Противник потерял равновесие, и в то же мгновение клинок Баянчура вошёл ему под рёбра. Хрип оборвался, а на ближайший полог шатра брызнула тёплая, тёмная кровь. Лошадь убитого всадника шарахнулась, заржала, дёрнула повод и унеслась в сторону загонов. Баянчур даже не пытался поймать её — не было времени.
Он орудовал клинком без пощады. Его голос — громкий, командный — перекрывал шум боя.
— В круг! Не рассыпаться! Вперёд, псы Кагана, держать строй!
Но строй трещал. Враги ударяли с двух флангов. Кто-то пустил огненную стрелу — и шатёр кагана вспыхнул, как сухая трава. Нападавших было в несколько раз больше. Стоило уйгурам сбить атаку первой волны, как шла другая. Им не удавалось вырваться, но Баянчур надеялся, что кагана удалось вывести из-под удара, а Кюль-Барыс уже увозит его жену и свою семью в сторону гор. В какой-то момент Баянчур успел только увидеть, как слева от него рухнул багатур из его охраны — стрела торчала из горла. Воин со щитом, стоявший с ним рядом, захлебнулся хрипом, согнувшись пополам от удара копья в бок.
Баянчур развернулся, чтобы отразить следующий удар. И тогда он увидел — чуть дальше, у линии священного очага, — своего отца.
Каган стоял в одиночестве. Его личная охрана из двадцати самых опытных воинов уже почти вся была перебита, но, судя по усеянному трупами пространству у шатра, унесла с собой втрое больше вражеских жизней. Один воин сдерживал натиск троих всадников — пока не пал под копытами. Кагана окружали, отсекая от центра ставки. Стрела ударила в бедро — он едва устоял, хватаясь за древко копья, чтобы не упасть. Враги уже мчались на него, занося палаши и копья — один, второй… третий.
Баянчур понимал — не успевает. Он был пешим. Они — верхом. До них — пять десятков шагов, и никакая ярость не сравнится со скоростью лошади.
Занеся ятаган, он всё равно бежал, спотыкаясь и скользя на влажной от крови земле, перескакивал через трупы, как вдруг…
Трое всадников, скакавших на кагана, рухнули с лошадей. Один за другим.
Один — со стрелой в глазнице. Второй — в горле. Третий держался за бедро, в которое вонзилась стрела с голубый опереньем.
Баянчур остолбенел лишь на миг, но даже в ярости разум его оставался ясным. Он тяжело дышал после бега, но всё же обернулся. Кто-то из его личной охраны только что спас кагана — выстрел пришёл от дальних шатров.
«Таскиль…» — мелькнуло у него.
Наверное, успел довести Ли Юн до шатра Кюль-Барыса и, вернувшись, вступил в бой. Хорошо, хоть вовремя и точно выстрелил, как и положено багатуру личной охраны.
Баянчур не знал — не мог знать, — что в этот момент всего в полусотне шагов от него за опрокинутыми котлами и нагроможденными бочками его жена стояла на коленях, ловко вытягивая из колчана очередную стрелу.
И те, что только что спасли его отца, выпустила тоже она.
Ли Юн не ушла, как было велено. Она постоянно оглядывалась и раньше других увидела, как всадники отсекают кагана от остальных. Видела, как пешие уйгуры яростно сражались, но потом всё равно падали на землю один за другим. Она видела, как от загонов во весь опор мчались около двух десятков конных багатуров — спешили на помощь кагану. Но их перехватила целая сотня вражеских всадников, встав стеной и отрезав путь. Как багатуры яростно бросились в бой. И она поняла, что они не успеют прорваться. Несколько тяжелых ударов сердца, и каган остался один. Не думая, она выхватила из-за плеча Таскиля его короткий кочевой лук. Тот только обернулся, хотел крикнуть, но промолчал. Увидел её глаза. Она уже натягивала тетиву, встав позади одного из шатров.
Таскиль молча встал рядом, отдавая приказы своим людям прикрывать её.
— Ты ведь не уйдёшь, да? — тихо, без укора, сказал он мрачно.
Ли Юн не ответила. Только натянула тетиву и выпустила первую стрелу, попав прямо в глаз всаднику, что прорывался к кагану.
Один из охраны окликнул его:
— Таскиль! Мы должны отвести её к Кюль-Барысу!
Таскиль не обернулся.
— И что прикажете? Оглушить её и волочь, как мешок с просом? — рявкнул он, не отводя взгляда от боя. — Она — хатун. Её слово не ниже слова хана.