Коблик обернулся ко мне и долго не отводил взгляда, как бы спрашивая: обидеться или не стоит?
Королев читал его мысли. Он сказал:
— Обижаться на меня, промежду прочим, не стоит.
Потом он повернулся ко мне.
— Тебе, наш дорогой Нестор-летописец, я тут кое-что принес. Есть материал о героях, который требует золотых букв. Пошуруй у меня в полевой сумке.
Да, материал Саша Королев принес превосходный: «боевые листки» с именами героев и корявые, но очень выразительные описания их подвигов. Для меня это хлеб насущный. Но, признаться, не это больше всего тронуло меня. Нет, я человек грешный,— в полевой сумке агитатора я наткнулся на свои собственные крошечные рассказы, аккуратно вырезанные из армейской газеты. Оказывается, Королев читал их бойцам.
Мы устроили Королева в ЭП-68, по его настойчивой просьбе договорились с Корбовским: в тыл Сашу отправлять ни в коем случае не будут. Это — твердо.
Обидно только, что очень долго пришлось ждать машину. Королева уже начало знобить, а ушедший на поиски машины Артемьев все не возвращался. Я боялся, как бы у Королева не было осложнений. На его бинтах проступили какие-то пятна лилового и канареечного цвета. Коблик смотрел на эти зловещие пятна со страдальческим выражением на лице, словно ему было больней, чем самому Королеву. Он сказал ему:
— Саша, вот и в тебя, в строителя коммунизма, выстрелил немецкий рабочий, живущий в стране передового пролетариата, на родине Маркса и Энгельса.
— А это, братец ты мой,— сказал Королев,— проще пареной репы. Гитлер развратил свой народ легкой добычей. Даже невинную пчелу можно научить, и она тоже будет грабить. Скрутите-ка мне цигарку потолще да подлинней, а я расскажу вам притчу о пчелах из времен моего детства,— ну детство не детство, а был я тогда молодой.
Я начал мастерить для Королева изделие из газеты и махорки, а Коблик попросил его:
— Нет, Саша, не о пчелах, ты лучше расскажи нам, как это случилось. Ты пошел проводить семинар. Ведь тебя считали уже погибшим.
— Убит бедняга Королев, полковой агитатор, мой однофамилец. А мне мама еще не велела умирать. Есть и для меня на земном шаре работа — еще повоюем с Гитлером.
— Нет, серьезно, Саша,— настаивал Коблик.— Ты командовал ротой? Расскажи!
— Да брось ты! — перебил его Королев, его даже покорежило от досады.— Разве ты не читаешь газет, мало тебе боевых эпизодов? Если командир роты убит, заместитель убит, а ты живой,— ты сделал бы то же самое, и каждый из нас сделал бы то же самое. Давайте, братцы, лучше я потихоньку расскажу вам о пчелах, а ты, Коблик, больше не перебивай, прошу тебя.
Я люблю, братцы, пчелу,— начал Королев и тотчас же, свалив голову набок, принялся обдувать себя густой струей махорочного дыма, окуривая раненое плечо, словно он хотел подсушить мокнувшую повязку и унять боль.— Ужасно я люблю пчелу. Что-то в этом насекомом было для меня в детстве волшебное. Помню, когда бабка зажгла пред иконой божьей матери свечу и сказала, что свеча сработана пчелой, это меня пронзило прямо-таки в самую пуповину.
В разговоре с нами Королев слегка прибеднялся, упрощал свою речь, притворялся немного наивным,— этого он никогда не позволял себе перед бойцами. Таким невинным способом Саша выражал одновременно и дружелюбие к нам, и в то же время протест против нашей с Кобликом склонности к философским разговорам, которые он называл «натиранием на мозгах мозолей».
— А вы брали когда-нибудь мед на язык,— продолжал Саша,— когда он только-только из улья, только что выломан из рамки, прозрачный как роса? Брали?
В меде,— сказал он, опять окуривая плечо,— великая сила. Он взят от разных цветов, а значит, от самого солнца. Разве нам известен лекарственный секрет всех растений? От силы мы знаем химический состав у пяти или семи процентов всех растений. А пчеле, может быть, известны два-три цветка, скажем, как присадок к липе и гречихе, но они-то и составляют главную суть. Даже яд пчелы полезен человеку. Давно доказано: пасечники никогда не страдают ревматизмом и сохраняют здоровое сердце до глубокой старости. Не вся еще тайна пчелы разгадана. Это мучило, между прочим, и Николая Морозова, знаменитого революционера, шлиссельбургского узника. Он был убежден, что в момент метаморфозы пчелиного зародыша выделяется вещество с неимоверной жизненной силой. Если вытянуть из него экстракт, можно получить что-то вроде эликсира для продления жизни. Все это, может быть, и мираж, н© пчел я уважал с детства и готов был драться за них смертным боем.
Птицу сорокопута уничтожал без всякой жалости. Это, братцы, такая ладная птичка, как литая из свинца, а на мордочке черная маска на оба глаза, как у пирата. Прямо в воздухе, с ветра, на лету ловит пчел и тут же, каналья, накалывает их на острые сучья — сушит впрок.
Я видел, что Сашу мучает рана, ему больно говорить. Но останавливать его было нельзя — так ему легче было ожидать отправки в госпиталь.
— Мой отец тоже, как я, был педагогом. Он создал образцовую пасеку при школе. Я ужасно полюбил это дело,— до восемнадцати лет никуда от отца не отходил и был у него первым помощником по пчеле. Даже улей со стеклянными стенками—для наглядности — и тот у меня был. Все эти пчелиные танцы, когда пчела передает товарищам ориенти-
рЬт, как по азимуту найти цветок, богатый взятком, или хотя бы работа пчел крыльями у летка в знойный день — заместо вентилятора,— все эти мелочи пчелиного быта я изучал с упоением.
Да и вообще-то, братцы, взять это дело с педагогической точки зрения: это великая школа самоотверженного труда, готовность пожертвовать собой за свое роевое отечество — это ведь богатейшее наглядное пособие для ребят.
Кажется, что может быть невиннее и трудолюбивее этого существа? Однако, оказывается, и пчел можно развратить и сделать из них фашистов, как Гитлер развратил немецких рабочих и крестьян, развратил весь свой народ.
Дайте только водицы испить. Принесите из сеней, прямо из ведра — хочу студеной, чтобы зубы заломило.
Утолив жажду, Королев больше уже не курил до самого отъезда. Он стал бодрее и даже сел на койке, спустив ноги на пол. Притче о пчелах пока что