12 декабря.
Первый батальон 349-го полка 26-й Сталинской стрелковой дивизии. Оборона в болотном лесу против деревни Пенно.
Закат. Ближние стволы деревьев — рыжевато-фиолетовые, а дальше — все более голубые и все светлей и светлей. На фоне заката ни с чем не сравнимый частокол обесчещенного леса: не деревья стоят, а голые столбы стволов, и так — по нескольку километров. Что-то вроде гигантского поломанного органа.
Что поражает? То, что это сделано сотней тысяч осколков? Нет, это не сразу доходит до сознания. Поражает нелепость формы искалеченных деревьев, которые должны быть живыми. Мертвое сухое дерево не удивляет. Но ведь здесь целый «лес» изуродованных стволов.
С чем сравнить? Не знаю.
Хотелось бы все это зарисовать. И, черт возьми, почему этот пейзаж кажется зловеще красивым? Почему? Потому что наиболее лаконично, с предельной выразительностью говорит о сущности того, что здесь произошло? Ведь изуродованный труп никогда не может быть красивым.
Колорит, тона, форма в сочетании с закатным часом и внутренний смысл, неотделимость всего этого от «содержания» — мрачная, трагическая красота!
До рубежа — триста метров. Болото. В землю зарываться не позволяет вода. Здесь повсюду понастроены, понатыканы наземные блиндажи из циклопических бревен загубленных вековых сосен. Накат — в шесть — восемь слоев из таких бревен, а стены чаще всего двойные, с засыпкой промежутков землей. Кроме того, бревна привалены к блиндажам снаружи и просто так, без всякой системы: один конец лежит на земле, другой прислонился к крыше — лишь бы сделать убежище непроницаемым для осколков и пуль.
Гигантский блиндаж командира полка высотой до четырех метров вызывает мысли о древнем славянском языческом капище.
Я уже без малого на войне два года. Видел землянки, блиндажи и укрытия всевозможной «архитектуры», видал немало леса, перемолотого бомбежкой и артналетами, но здесь для меня совершенно новая, пронзительно зловещая, экзотическая картина.
Сидим с Артемьевым в блиндаже замполита Карего. Безумно светлая, лунная ночь. Хотел выйти, но часовой сказал, что пули пробивают «уборную».
Ночую у военфельдшера. В других блиндажах некуда сунуть носа. В ногах железная печка. Тяжко от жары. На таком расстоянии от немцев не принято раздеваться, но нечем дышать, и я снимаю сапоги и гимнастерку.
От замполита, где приютили майора Артемьева, до моей ночевки метров сто пятьдесят. Свищут пули, среди них — трассирующие. Провожавший меня на таком коротком расстоянии связной несколько раз им кланялся. Я уже не раз замечал, что даже хорошо обстрелянные, мужественные люди часто кланяются. Я этого не делаю; вероятно, просто от усталости, от заторможенности механизма рефлексов.
Военфельдшера вызывали к комбату. Вернувшись, он приказал санитарам вместе с собачьей упряжкой и волокушами отправляться для санитарного обеспечения разведчиков. Потом артмузыка, поддерживающая разведчиков, шум от гранат и автоматов, близкие разрывы немецких тяжелых снарядов и злое завывание осколков.
В блиндаж военфельдшера за перегородку начали вносить раненых, один из них — тяжело: оторвало ногу, другую ногу в двух местах перебило. Санитар, держа в руках клочок бумажки и карандаш, спросил у него фамилию. Раненый назвал свою фамилию и тотчас же разрыдался, потом начал задыхаться и хрипеть. Произнесенная им вслух собственная фамилия помогла осознать самого себя, вырвала ненадолго из мрака, уже надвигавшегося на него со всех сторон, напомнила о родных, сделала гибель ощутимее. Минут через десять он умер.
Его вынесли из блиндажа — освободили койку для другого раненого,— положили около кустика. Старший санитар сказал своему товарищу:
— Собак привяжи подальше» а то как бы не того...
14 декабря.
Первый батальон. Болото.
Тает. Хожу с мокрыми ногами. Погода удручает всех. Ходил в первую роту, поближе к немцам.
Деревянный пейзаж: под ногами — настил, впереди — немецкий бревенчатый забор и над всем этим — торчащие обломки, обрубки, культяпки древесных стволов. Как будто кому-то было дано задание соорудить на огромном пространстве декорацию настоящего леса. И вот пока что поставили одни только столбы и кое-где приколотили к ним голые скелеты веток. Макет будущего леса. Нет, не то, «будущее» — ведь это живое, а это мертвый макет уже мертвого леса.
Заборы, завалы, блиндажи из циклопических бревен. Я уже писал, что кое-где бревна просто прислонены к стенам блиндажей, как дополнительная защита от осколков. Мрачный пейзаж — произведение несчастного человечества, позор германского народа!
Беседа с комбатом. Беседа с тремя разведчиками. Беседа с погонщиком собачьей упряжки. Пальма — вожак, передовая, Гитлер — лохматая, черно-бурая.
Я спросил:
— А не обижается за такую кличку?
— Значит, заслужила!
Собаки прекрасно справляются с работой: тянут лодочку-волокушу там, где никакая лошадь не пройдет по болоту.
Я сказал:
— Значит, недаром говорится, что собака—друг человека?
Санитар:
— А человека заворачиваешь в конверт и кладешь в лодочку.
Паек собаки: 400 граммов мяса, 400 граммов круп и 300 граммов хлеба. Взяты в московском питомнике. Северные породы почти все уж перебиты и вышли из строя,— заменены простыми дворняжками, они прекрасно работают.
Фокус — помесь дворняжки с гончей, Пальма — сухая, твердая, черноглазая — тоже помесь, отдаленное сходство с бульдогом. Гитлер — черно-бурый, овчаристый, лохматый, глаза едва видны. Глаза у всех «сознательные»; от вольношата-ющихся собак их отличает какая-то озабоченность: глаза все время ждут команды. К обстрелу давно привыкли — специально натренированы, обстреляны еще на пути к фронту. Некоторые начинают лаять, если артналет уж очень сильный.
Вечером — КП полка. Беседа со снайпером Хандоги-ным — он убил 178 немцев. Известен у нас в армии еще и тем, что переписывается с Эренбургом. В действительности он малограмотный, за него писал комиссар. Он дал мне прочесть три письма Эренбурга. Одно из них я переписал для газеты.
Хандогин показал мне прибор для бесшумной стрельбы. Остроумнейшая вещь: надставка к стволу с двумя резиновыми пробками. Когда пуля, пройдя через первую пробку, пробивает вторую, отверстие в первой уже успевает затянуться и не дает газу вырываться мгновенно, он выходит постепенно, с тихим шипением. Чтобы ствол не разорвало, его затыкает специальная втулка, когда газ проскочит в дульную надставку. Патроны особые, с каким-то белым порохом.
Хандогин интересен. Тайга — с детства охота. Малограмотен, но умен, спокоен, зорок.
Хандогин рассказал, как ему «пришлось застрелить политрука», поднявшего панику во время атаки.
После боя командир приказал роте построиться. Спросил:
— Хандогин здесь?
— Здесь.
— Шаг вперед!
Хандогин затрясся, он думал, что его сейчас расстреляют.
Когда он вышел перед ротой, командир сказал:
— Объявляю благодарность Хандогину