Очень хотел побеседовать со мною снайпер Савченко — командир всей полковой группы снайперов. Но у меня уже не было сил. Человеческий материал наслаивается в моем мозгу один на другой, как наплывы в киноленте заслйняЮФ друг друга. Невозможно все воспринять одинаково остро. Тупеешь, устаешь.
15 декабря.
Какое счастье — подморозило. Под ногами тонкий, колкий звон и хруст — мороз выпил лужицы, поставил ледяные крышки, под которыми пусто.
Иду в шестую роту, на самый передок.
Опять деревянный пейзаж, созданный из-за того, что земля принимает только трупы, а живых людей не пускает: вода не позволяет окапываться.
Дымит чей-то блиндаж метрах в ста пятидесяти от меня. Думал, что это еще территория батальона,— нет, связной мне объясняет, что это дымит уже немец.
Особое чувство: «он» — здесь, рядом...
Из шестой роты Старая Русса видна совершенно отчетливо. Видна, а не возьмешь: восемнадцать рядов проволоки и сплошные минные поля!
Вышел под звездное небо. После изуродованного леса переднего края темные силуэты нетронутых елей кажутся благородными, драгоценными деталями ночи.
Почему такое множество крыс в батальонах и ротах? Говорят, что их привлекают сюда трупы. Поэтому их укусы смертельно опасны. Часовые боятся их и по ночам стреляют. Около каждого блиндажа с утра валяются битые крысы. Артемьев мне жаловался, что ночью приходится сбрасывать с себя крыс.
Крысы растаскивают капсюли от гранат, если их не спрятать — они жрут промасленную бумагу, в которую, чтобы не ржавели, завернуты капсюли.
Я был свидетелем схватки между крысой и лаской. В кустах — визг, писк, возня: маленькая, извивающаяся, как стальная пружинка, ласка вскочила на огромную крысу, изогнулась, как змейка, и впилась ей в горло. Когда она задушила эту крысу, из норы выскочила вторая. Ласка таким же приемом расправилась со второй.
16 декабря.
С утра комсомольское собрание разведчиков. Комроты Лебедев говорил умно, дельно, с безукоризненным знанием обстановки, в которой будет сегодня действовать группа.
Комроты попросил выступить и меня, выдав меня с головой: объявил, что я писатель.
Я говорил о традициях Ударной, о боях под Москвой, о Лизе Валяевой и подвиге Маши Ковшовой и Наташи Поливановой: «Если уж девушки смогли это сделать, то тем более...» Рассмешил я разведчиков, рассказав им о приезде в нашу Ударную английского министра Идена, о том, как поразил его один боец тем, что переобувался на морозе и от его голой ноги шел пар.
После выступления у разведчиков я могу теперь сказать: «И мы пахали!»
Что получится из этой «пахоты» — ждать уже недолго: группы будут действовать сегодня ночью.
Обязательно пойду с группой разведчиков как можно дальше, до тех пор, пока позволяет здравый смысл. Безрассудства и здесь не требуется. Конечно, для спецкора армейской газеты все это совершенно не обязательно,— материал можно было бы получить и завтра, находясь в безопасном месте.
Командир роты тоже будет вместе с группой до последней возможности, до того места, откуда она поползет. И вот мы уже все вместе идем. Это юноши, недавние школьники.
Я пристально за ними наблюдаю и как бы стараюсь перевоплотиться, влезть в их шинели и глубже... Настроение у разведчиков великолепное, очень боевое. Шли быстро, и этот темп сам по себе подбадривал, настраивал на немедленное действие.
С ними я дошел до НП роты. Вот здесь я и сижу сейчас с карандашом в руке, ожидая результата. Сейчас они от меня в трехстах метрах. Туда с НП протянута связь. Там вместе с ними лежит и командир роты Лебедев.
Только что по телефону Лебедев сообщил, что начали действовать. Это значит, что саперы поползли к проволоке, будут резать ее, делать проход.
Восемнадцать часов... Я думал, что начнут позже. Но уже совершенно темно. Погода как раз такая, как надо: начинает идти снег. В эти минуты решается успех всего дела: заметят немцы или нет, что саперы работают кусачками, возятся ■с проволокой? На всю процедуру, считая возвращение, понадобится не более часа.
Жду в блиндаже командира первой роты. Начинает томить жажда. Выпил стакан вкусной, холодной воды.
Надо как-то обмануть время, лучший способ — углубиться в тетрадку.
Сегодня днем заметил на снегу черного паука, который пытался переползти дорогу. Он едва-едва шевелил ногами. Никогда в жизни не мог подумать, что среди зимы на голом снегу можно увидеть живого паука.
За стенами блиндажа, на передке — тихо. Обычное для темной поры ночное бормотание пулемета. Значит, немцы еще ничего не подозревают, хотя время от времени и подбрасывают вверх ракеты, смотрят в нашу сторону.
Позвонили, что вслед за саперами поползла группа захвата. Началась автоматная стукотня. У меня защемило сердце. Нет, опять тихо. Немцы еще не заметили.
Прошел как раз час.
Звонок Лебедева. Просит дать слегка «шум» из пулеметов,— очевидно, для того, чтобы легче было под шум подползти ближе.
Командир первой роты приказывает связисту передать по линии, чтобы никто не отходил от телефонных трубок.
Приносят ужин,— комроты предлагает мне — отказываюсь. Напряженно жду—не могу есть.
Прошло 2 часа 10 минут. Мы все еще ждем. Немцы пока ничего не замечают. Но почему так долго ползут разведчики? По-видимому, саперы встретили мин больше, чем предполагали,— их надо обезвредить.
Прошло 4 часа. Только сейчас сообщили: поймали немца, но он поднял крик. Сразу же взвились ракеты, и немцы пулеметным огнем отрезали нашу группу, не выпускают из завала. Лебедев просит огня.
Здесь, у нас в блиндаже, все время крики в телефонную трубку, просят минометного и орудийного огня. Но огня обидно мало.
Прошло еще полчаса. Что-то не то... Немцы бросают тяжелые снаряды, работают их шестиствольные минометы. Группа все еще не может выйти из немецкого завала. Командир взвода Однороленко, возглавляющий группу, ранен.
Оставляю блиндаж. Стою под открытым небом. Очень светло от ракет. Неугасающий свет, как будто одна ракета, не успев погаснуть, дает прикурить другой. Белые ракеты на лету теряют расплавленные светящиеся капли. Светящиеся ледышки красных и зеленых трассирующих пуль. Поющая дуга приближающегося тяжелого снаряда. Получается так, как будто звук летящего снаряда имеет в пространстве свою форму. Скользкие, упругие после разрыва снарядов, зло поют осколки, со зловещим ехидством переходя от пронзительного свиста на низкое улюлюканье.
Около стен блиндажа с чем-то возятся и перебегают туда-сюда крысы.
Не выдерживаю напряжения. Возвращаюсь в блиндаж. На час заснул, положив голову на столик командира первой роты. Но едва услыхал снаружи голоса — сейчас же вышел. Наткнулся на двух разведчиков, уже вышедших «оттуда». На рубеже все стихло.
Узнаю всю