Мы так смертельно устали с Кобликом, что уснули и не слыхали, чем все это кончилось. А утром, прежде чем мы встали, Анцеловича и след простыл — он уже был где-то в батальонах.
Анцелович оставил для меня записку: «В медсанбате работает операционная сестра Жемчужникова. Она училась в одной школе с Наташей Ковшовой».
Узнал о женщине-танкистке Романенко, разжалованной из лейтенанта в сержанты за то, что она убила лейтенанта-танкиста. Он ревновал ее к капитану и что-то в моторе танка сделал такое, отчего Романенко во время боевой тревоги не смогла его завести. За это она получила взыскание. Произошло объяснение, во время которого Романенко хватила лейтенанта ломиком по голове, да так, что он свалился на землю и больше уже никогда с нее не поднялся.
Я видел эту «героиню»: мужиковатая, грубая, вульгарная. Сквернословка такая виртуозная, что разведчики специально отучивали ее от матерщины. Командует она так, что не уступит любому кадровику, и, опасаясь, как бы ее не заподозрили в женской слабости, щеголяет показной суровостью. Неприятная особа.
20 сентября. 5 часов утра.
Дневальный старательно следит, чтобы не погасла железная печурка в землянке. Нас привели сюда на ночевку в два часа ночи.
Вечером комиссар полка сказал нам: на этом участке немцы накапливаются для контратаки. После этого с трудом удалось уговорить Коблика остаться здесь ночевать.
Сейчас он спит и дышит спокойно, как ребенок. А я не могу уснуть, только немного подремал.
Мины рвутся ближе. Коблик внезапно вскочил на ноги и чуть не упал, запутавшись в плащ-палатке.
— Который час? — спросил он.— Почему такой огонь? Началась контратака?
— Да!
— Что ж вы меня не разбудили?
— Зачем же вас беспокоить? Я один справился — отбил контратаку. Ложитесь и спокойно спите, Семен Маркович.
— Спасибо! — сказал он совершенно серьезно. До него не дошла моя шутка. Он действительно лег и тотчас же заснул.
Шумовая музыка сразу удвоилась, будто обе стороны только этого и ждали. Особенно стало неприятно, когда немцы попытались нащупать нашу батарею, стоявшую недалеко от землянки. От разрывов их снарядов что«-то сыпалось сверху— у меня даже начал трещать песок на зубах. Два раза вместе с разрывами так дунуло в трубу нашей печурки, что пришлось раскрыть дверь и выпустить дым. Коблик чихнул во сне, но не проснулся.
Землянка наша—плохонькое сооружение, углубленное в землю всего на метр, крыша — из жердей, кое-как присыпанных землей. Отвратительное ощущение от того, что абсолютно ничего не знаешь. В последний раз ночую в такой дыре. Мышеловка какая-то. Подойдут люди, подумаешь — свои, а они крикнут: «Хендэ хох!»
Минут через двадцать небо отделилось от земли и посветлело. Было видно, что на высоте трех метров стоит туман. Стрельба начала утихать, и тогда стало слышно, как с каждого листа и с каждой иглы хвои срываются, падают на землю капли обильной росы.
Стало совсем светло, и тут выяснилось, что не было никакой контратаки. Комиссар полка сказал прибывшему сюда Анцеловичу: «Немцы ночью бесились». Анцелович ответил:
— Ночью детям всегда страшно. А ночь была темная. Вот каждый и старался для храбрости крикнуть как можно громче.
21 сентября.
Дождь, дождь. Все раскисает и расползается под колесами и под ногами. Умывались сегодня глинистой после дождей водой из Робьи, цвета какао.
Короткая беседа со старшей медсестрой Итиной в палатке; ей 48 лет, это любвеобильной, широкой души человек. Строго бережет своих девушек — держит их в твердой руке. Ее принцип: пусть все происходит у нее на глазах, пускай к девушкам приходят знакомые, но ни в коем случае никаких свиданий и одиночных прогулок в лесу.
Наш разговор был прерван — санитары принесли на носилках раненого. Его подобрали в канаве, заплывшей жидкой глиной, и весь он сейчас как губка, пропитанная глиной. Лежит на носилках на животе. Изо рта идет кровь.
Итина принялась мыть руки в тазике. Санитарка уже держала ее халат наготове. Я ушел, чтобы не мешать.
Короткая беседа на ногах с двадцатилетней Лизой Валяевой, командиром минометной батареи. Она быстро мне показала все свое хозяйство: миномет, мины и дополнительные заряды, похожие на резинки с горлышка бутылки. Потом сказала:
— А теперь, товарищ старший политрук, вам надо уходить отсюда,— вчера здесь двоих сержантов ранило шальными пулями.
Но уходить я не хотел. Попросил рассказать, как это она убила немца-ездового и на его лошади вытащила миномет, избежала окружения. Но то ли она боялась за меня, то ли не мастерица рассказывать,— рассказ у нее получился в стиле скучной газетной информации.
В штаб дивизии меня проводил связной; один и здесь не разгуляешься — ранят, никто не увидит и не перевяжет. По дороге я спросил связного, не пристают ли к Лизе. Он усмехнулся и ответил:
— Она любого парня замнет — лучше к ней с носом и не суйся! Бойцы уважают ее. Вы бы посмотрели на нее во время боя.
А так на вид — Лиза худенькая, хрупкая девушка с бесцветным, «деревенским», простецким личиком, запятнанным обильными грязноватыми веснушками.
В санитарной роте 664-го полка очень долго разговаривал с санинструктором Мстиславской. Она сказала мне, что бойцы называют Лизу Валяеву «эрзац-девчонка» за ее мужественность и недоступность. Одному из командиров, который увлекся ею, она сказала:
— Давай мы с тобой условимся, что любим друг друга просто как товарищи, а после войны, может быть, и больше.
Мстиславская меня поразила и сама по себе: пришла на фронт с двумя дочерьми, а шестилетнего сына оставила в тылу у своей сестры; другой ее сын, пятнадцатилетний, уже работает на оборонном заводе в Казани.
Быстро темнело. Мстиславская взялась довести меня до штаба — никому не хотела передоверить. Я не согласился,— тогда она прихватила с собой санитара.
Идти было тревожно — попали под артобстрел и повалялись во мху. Немцы активничали. Трассирующие пули хлестали прямо по верхушкам берез. Где-то совсем недалеко раздались раскатистые, как стон, крики: «Урра-а-а!» Мстиславская была трогательно заботлива и волновалась за меня, как за ребенка. Мне было стыдно, что она идет из-за меня, я хотел отправить ее назад, но она не согласилась. Когда раздалось «ура», она, чтобы я не сдрейфил, пыталась обмануть меня: это-де, мол, учебная атака.
Идти по лужам, по ямам, по кочкам было отчаянно тяжело. Шли мы быстро: я — чтобы не