Прощаясь около землянки парткомиссии, я спросил ее:
— Не могу понять только одного: как вы могли уйти на фронт от шестилетнего сына?
— Это понять нетрудно,— сказала она.— У меня было трое детей, и мы с мужем решили, что это — все. А у моей старшей сестры не было ни одного ребенка. Она страдала оттого, что не имела детей. Когда сестра узнала, что мы с мужем больше не хотим иметь детей, она начала умолять меня, чтобы я родила для нее ребенка и отдала ей на воспитание. Я очень люблю свою сестру, и я для нее это сделала.
21 сентября.
Мы еще не встали с коек, когда дневальный сообщил, что за Кобликом пришел связной из 664-го полка. Коблик должен был сделать там утром доклад. Начали одеваться. Раздалось завывание немецкого самолета,— так бывает, когда он делает крутой вираж. По звуку я узнал корректировщик— «раму».
Коблик быстро оделся и, по обыкновению не умывшись, вышел из землянки. С порога он сказал:
— Позавтракаю в полку. Всего хорошего!
Через минуту он вскочил в землянку обратно бледный и растерянный. Начался бешеный артобстрел. Чтобы легче было забыть о себе, я принялся считать разрывы. Досчитал, сбиваясь — когда удар получался сдвоенный и строенный,— до пятидесяти и бросил. Тут же иссяк и артналет.
Коблик написал записку и отдал ее связному. Я посмотрел на него вопросительно.
— Сегодня доклада не будет! — сказал он с подчеркнутой твердостью, словно боялся, что я начну его уговаривать.
Мне стало нестерпимо противно. Я вышел под открытое небо. На берегу Робьи горел длинный, как сарай, стог сена. От дождей стог промок насквозь, а сырое сено, когда оно горит, дает много дыма, но ветер дул от нас и дым относило к немцам.
23 сентября.
Из-за нехватки спичек бойцы делают кустарное приспособление из жестяной трубочки, ватного фитиля и осколка кремня для высекания искры. Этот карманный инструмент они называют тоже «катюшей». Что может быть чудесней такой очаровательной иронии?
Язык:
«Холим пулемет».
«У Иванова мозги замедленного действия».
«Целовались так, что с погонов звездочки летели».
Младшая жена пишет саперу-татарину: «Чем я тебя обидела? Почему старшая жена видит тебя во сне, а я нет?»
«Живы будем — не умрем, а если умрем — не воскреснем, а если воскреснем — нам же лучше будет».
Вечером долгая прогулка с Аней Павличенко по высокому берегу Робьи. Исповедь с поразительной откровенностью, до дна. Аня после ранения работает в парткомиссии. Она рассказала мне о своей любви на фронте и дала прочесть несколько писем. А в тылу — муж, и это ее терзает. Разговаривая со мной, она плакала. Когда мы прощались, благодарила: «Мне стало гораздо легче после того, как я вам все рассказала».
Об этой исповеди надо писать повесть. Я так и сделаю когда-нибудь.
24 сентября. Медсанбат № 122.
Пришел поговорить с Жемчужниковой, но ничего не получилось: привезли раненых — несколько санитарных машин.
Ветки небольших сосен кажутся стеклянными — так блестит на них под луною хвоя. Между ними палатки, палатки, палатки. От одной к другой — настил по грязи, шириной в три плоско затесанных бревна.
Начальник медсанбата обходит палатки и будит врачей. Раненых в большую операционную палатку вносят санитары и кладут их вместе с носилками на пол, устланный деревянными щитами, в щелях досок сквозит песок.
Санитар гигантского роста, с лицом древнего римлянина, в белом халате и в докторском колпаке, берет раненого на руки, как ребенка. Тот просит:
— Родненький, не надо — больно!
Санитар молча кладет его на самодельный, грубо сколоченный и покрытый клеенкой операционный стол; кладет прямо в том, в чем принесли: в облепленных грязью ботинках, брезентовых, как на пожарнике, штанах и куртке.
Врачи волнуются: нет электричества — никак не удается запустить движок. На всю палатку одиноко, как свеча, светит ставшая классической для этой войны медная гильза — стакан из-под артснаряда с узенькой полоской огня.
Суетливый врач с мелкими чертами лица, недоступный за черной широкой оправой очков, как за решеткой, вытаскивает из кармана халата карточки на прибывших раненых и торопливо читает:
— Еще брюхо — здесь! Еще брюхо — здесь! Осколочное, слепое — здесь! Опять брюхо — здесь!
Я беру у него из рук карточку:
«Ильин Петр Степанович. 371 с. п. рота связи. Диагноз: ранение осколочное, слепое, множественное, рана не рваная — костей, груди, живота, конечностей—правой, нижней». (Переписываю то, что подчеркнуто чернилами среди длинного перечня ранений, отпечатанного типографским способом.)
Дали свет.
Женщина-врач щупает живот у раненого:
— Твердый. Нет мочеиспускания. Мочились после ранения?
Раненый молчит.
Врач:
— Дайте катетер!
Висящими на тонких шнурах простынями палатка разделена на отделения для разных ранений: черепных, полостных, конечностей, газовой гангрены и т. д. На железной печурке уже кипит вода в никелированном ящике-автоклаве, загруженном хирургическими инструментами. Стоящий перед ней на коленях санитар подбрасывает в устье короткие поленья.
Сестры разбинтовывают на трех столах раненых. Бинты протягивают санитарам, и те скатывают их на колене.
Черные дырки ранений. Спину обтирают большими тампонами ваты, обильно смоченными в спирте и йоде. Все стонут — жидкость попадает на раны.
Наркоз. Врач вслух отсчитывает секунды, ждет, когда раненый потеряет от наркоза сознание.
Слышу слова за соседней занавеской:
— Десятое ребро перебито.
— Господь с ним!
— Ира, помогите мне на пневматораксе.
Я не могу решить: присутствовать ли при операции или пощадить себя?
Женщина-врач кромсает что-то на столе скальпелем. Твердо решаю не освобождать себя ни от чего: «Я должен знать все!»
Самое тяжелое зрелище — ампутация руки: обнажили кость, отпилили руку и бросили в таз. Потом я увидел, как делают глубокие разрезы по живому мясу, как запускают туда пальцы в поисках пули. Увидел рыхлое, обильное тампонирование скатышами марли между полосками раскромсанной, кровоточащей ткани. Увидел рассечение грудной клетки, обнажение ребер, вскрытие брюшной полости. Очкастый врач, растянув края разреза никелированными скобами, запускал туда руку так глубоко, что скрывалась вся кисть, и шарил там, искал следы осколка. Оказалось, что врач ошибся — не надо было вскрывать: осколок ушел так глубоко, что его следовало вынимать со стороны спины. Но кто мог это угадать без рентгена, здесь, в полевых условиях?
(Когда перед началом операции врач натянул перчатки, туго натянутая резина сделала его маленькие руки похожими на девичьи.)
Этот несчастный раненый долго не засыпал под наркозом: когда врач попробовал сделать разрез на коже —