— Саша,— спросил я его,— а где ты взял бутылки?
— То есть как где? Я же тебе сказал — там в цепи лежали саперы — мужики запасливые. Вот, собственно, и все по вопросу об этом ЧП. А если в самом деле как следует разобраться, что мы там сотворили, то скажу тебе честно: я уже и сам не могу себе представить, что это именно я,— Саша ткнул себя в грудь пальцем,— именно я организовал оборону и собственноручно сжег три танка. Бред какой-то. Теперь мне представляется, что это действовал другой человек. Мне кажется, что это мне не по силам. Мое дело — политработа. Подвиг произошел словно бы нечаянно. Поэтому, братец, я и сказал, что в газете не про меня писано.
Ты не смейся, дорогой Вячеслав. Ты думаешь, я кокетничаю? Мне, например, известны случаи нечаянного подвига. Вот взять хотя бы два таких.
И Королев действительно рассказал мне про два смешных, совершенно анекдотических случая.
Казах Джембалаев утопил фашиста в ручье, применив в схватке с ним прием национальной, рукопашной борьбы «казахша курэс». Об этом случае писала наша армейская газета. Но это произошло лишь потому, что Джембалаев был неряха и никогда не чистил свою винтовку,— в смертельно опасный момент она отказала. Джембалаев вынужден был схватиться с фашистом вручную. Если бы он убил его пулей— это был бы рядовой случай и очерка о его подвиге никогда бы в газете не появилось.
Другой подвиг в таком же роде.
Командира роты раздражал вялый, сонливый, ко всему безразличный боец Синявкин. Надеясь, что чувство острой опасности встряхнет Синявкина, переменит его, командир роты назначил Синявкина в боевое охранение.
Но Синявкин умудрился заснуть и в окопчике боевого охранения. На рассвете немцы рванулись в атаку. Товарищи Синявкина были перебиты, а через него немцы перепрыгнули, как через труп, думая, что он тоже убит, и устремились к нашей траншее.
От ружейной трескотни и криков Синявкин проснулся. Ничего не соображая спросонья, он подумал, что немцы убегают от нас, и начал стрелять им в спины. Атака была сорвана.
— Саша,— сказал я,— и не стыдно тебе рассказывать мне такие басни? Какое это имеет к тебе отношение?
— Дорогой Вячеслав, не обижайся. Для истории армии может пригодиться каждая мелочь. А если что окажется лишнее — потом вычеркнешь.
После обеда я ходил в Озерки, в оперотдел к полковнику Крыловскому.
Мешка больше не существует: 391-я и 130-я дивизии перебрались на западный берег Ловати, обошли немецкий клин и, опять выйдя на восточный берег, заняли оборону на нашем основном участке.
Положение упростилось. Внутри захваченного немцами пространства остались отдельные группы наших бойцов. Они пробиваются и постепенно выходят тоже. Не известна судьба одного из полков 129-й дивизии, которая тоже пробилась из мешка, но не переправляясь на западный берег Ловати. От нее остались кусочки.
Можно себе представить, что творилось на Ловати: узкое, простреливаемое горло, моста нет,— переправлялись «подручными средствами», главным образом на плотиках; много техники бросили, изуродовав ее, сделав непригодной.
Что же дальше?
Немцы стараются развить успех, атакуют, но катастрофического ничего нет. Вышедшие из мешка части уже стоят на рубеже. Безобразничает немецкая авиация, мы не можем ее усмирить — нечем. Действует примерно 40 немецких самолетов на очень маленьком пространстве, так что от бомб получается густо.
Вспоминаю Поростаева — он все время думал о возможном ударе справа и говорил, что надо уйти из угла.
Совершена непростительная, преступная глупость. 16-я немецкая армия получила для зимы хорошую дорогу Демянск — Коровитчино — Старая Русса.
4 октября.
В три часа ночи звонил Куницын. Приказал составить листовку о подвиге Саши Королева. Губер поручил Коблику.
Ранним утром местная жительница, юная девушка Таня Кузнецова, идет с ведром к колодцу. Холодно. Она босая. Чудесное лицо: с такой натуры Виктор Васнецов написал бы сказку. Словно она создана раз и навсегда и ей предстоит вечная жизнь. Она всегда неизменная, одинаковая: рубит ли дрова, несет ли тяжелые ведра—лицо у нее Василисы Прекрасной— всегда сказочно безмятежное, мудро-спокойное. Словно на свете нет ни слез, ни горя, и в ее родной деревне не была пролита кровь, не горели избы, и вообще о войне никогда не было ни слуху ни духу. Как могло сохраниться такое чудо?
Герои в нашем народе будут всегда. Заряжающий Морозов остался один у противотанковой пушки. Ночью, когда с таким трудом человек сохраняет мужество, Морозов один подбил 7 немецких танков. Утром немецкая пехота, при поддержке одиночных танков, пыталась прорваться. Морозов прямою наводкой расстрелял несколько десятков немцев.
После обеда Коблик позвал меня на лугу к стогу сена.
Обычно я сплю около стога, а Коблик читает газету. Сегодня заснули оба. Глупее этого придумать нельзя — так можно проснуться от команды: «Хендэ хох!»
Когда я открыл глаза, был уже бронзовый вечер. Вместо сплошной летней зелени — громадное разнообразие красок и рисунков полуобнаженных деревьев. Лес стал одухотворенным. Все многокрасочно и в то же время приведено к единству вечерним, бронзовым светом. Сороки, которые перепархивают в винно-красных лучах заходящего солнца, кажутся тропическими цветами.
Завернувшись в плащ-палатку, я лежал на траве, чуть притрушенной сеном, а для тепла привалился спиною к стогу.
Коблик прочел статью Н. Тихонова о садизме немцев. Там есть и о Гитлере: он плакал, когда в его пернатой коллекции сдохла одна из 80 птиц. Гитлер приказал поставить ей па-» мятник.
Коблик очень сильно меня рассмешил. Он сказал, что в юности пытался есть сырое мясо: ему сказали, что от него сделаешься крепким и могучим.
Для него купили свежего мяса. Он отрезал кусочек, посолил и съел. Больше одного кусочка он не мог проглотить. Потом началась рвота — Коблик месяца