6 октября.
Черная Аня принесла Коблику томик Блока. В книге оказалась пачка писем влюбленного в Аню человека, которому на пятнадцать лет больше, чем ей. Ясно, что Ане хочется показать письма нам.
Острые, но пошлые письма. В прошлую нашу встречу она сказала нам, что уехала, не простившись с этим человеком, так как не хочет сделать его жену несчастной.
Я устал от «изучения» людей,— меня не хватает. Лучше изучить глубоко две книги, вместо того чтобы галопом перелистывать всю библиотеку. В письме — цитата, взятая не знаю откуда:
Не потому, что с ней светло, Но потому, что с ней не надо света.
Коблик тоже не помнит, откуда она. Он попробовал меня рассмешить, когда я пожаловался, что не в состоянии освоить всех людей, которых наблюдаю. Он ответил мне:
— Освойте Аню! Ей будет приятно, а вам интересно.
Аня на редкость некрасивая: очень близко посажены глаза, а лицо вытянуто, сплюснуто с боков. Она существует как бы только в профиль. Если быть злым, можно было бы сказать о ней: у нее тонкий профиль — нечто среднее между Марией-Антуанеттой и молодой крысой.
Лай собаки во фронтовой деревне, какою бы злой она ни была, на войне звучит таким же милым напоминанием о мирной жизни, как крик петуха.
Из окна нашей избы вижу Михаила Светлова. Трудно придумать что-нибудь несовместимее, чем воинская дисциплина и этот сгорбленный человек со впалою грудью, с грустными прищуренными глазами, у которых каждая добрая морщинка говорит, как ему бесконечно жаль несчастное человечество, захворавшее фашизмом.
Вот он идет по Шутовке своею старческой походкой, едва приподнимая над грязью ноги, и новое обмундирование висит на нем, как тряпочка.
У меня с ним почему-то ничего не получается, хотя он прекраснодушный, снисходительный, благородный человек. Нам вместе обоим скучно и как-то неловко,— может быть, оттого, что он «шибкого поведения по поводу вина», а я в этом деле — круглый дурак. Вот только теперь, на фронте, мало-мало приучаюсь на всякого рода слетах или где-нибудь на передке, когда не хочется обижать гостеприимных хозяев и нарушать фронтовое братство.
На днях Светлову надо было побывать в АХО, что-то там дополучить из одежки. Ему дали высоченного костлявого белого коня, чтобы он не утонул в грязи. Держась за луку седла, Светлов все время подавался вперед и гнулся к шее, как будто ему хотелось заглянуть коню в глаза и попросить у него прощения за то, что он заставляет его тащиться по такой непролазной грязи.
«То, что расширяет горизонт философа, и то, что полезно простому человеку,— две весьма различные вещи, потому что разум философа проясняется чем-нибудь вредным и затемняется полезным» (Дидро). Написано как будто именно по поводу Светлова.
Очень холодно в избе — рамы во всех окнах щелястые, по углам сруба, меж прогнивших бревен, сквозит небо. Надо бы законопатить хотя бы куделью льна с моего чердачного ложа. У голландки нет пока что трубы, и мы еще не подтапливаем ее.
Я вышел, чтобы согреться в ходьбе. Дойдя до болотистого леса, решил поискать клюкву, о которой не раз говорила хозяйка избы. Ее на болоте оказалось видимо-невидимо! Нет ни одной моховой кочки, чтобы она, как ворсистая плюшевая подушка, не была сплошь обшита, как пуговками, розоватою, еще недозрелою клюквой. Длинный стебель ее, тонкий как нитка, необыкновенно изящен: он усажен парными миниатюрными листочками, каждый из которых куда меньше самой ягоды.
После обеда мы опять пошли с Кобликом под стог, хотя начал моросить мелкий дождик.
На какой-то его вопрос я ответил, что в моей жизни было время, когда я больше нуждался в уединении, чем в людях. Природа меня интересовала больше, чем люди.
Коблик вспомнил чудесные слова Сократа (Платон, «Пир»): «Деревья и горы ничему меня не научили — пойду-ка я к людям». И Сократ занялся вопросами этики.
Отход от поэзии к прозе привел меня к людям. Но и теперь, если я не могу в течение дня побыть немного наедине с самим собой, мне бывает тяжело.
А Коблика тяготит одиночество, он не может оставаться один и полчаса.
Вечный предмет угнетения Коблика — наша ограниченная осведомленность. Мы ничего не знаем о большой политике. Сегодня впервые за восемнадцать месяцев войны — карикатура на нерешительность англичан («Правда»).
В армии я смог наконец правильно ориентироваться в своем возрасте. Я слишком долго чувствовал себя молодым человеком. Для личного самочувствия лучше и желать нечего, но когда ты в коллективе, правильный ориентир совершенно необходим. Мне помогло здесь то, что я оказался самым старшим не только в отделении пропаганды, но и во всем Политотделе армии.
Спрашиваю Коблика:
— О чем вы думаете?
— Я думаю о величайшем даре доброты. В глубоком понимании слова, доброта и мудрость — одно.
Обычно Саша Королев возвращается из командировки улыбающийся и умиротворенный. А тут он вошел как ночь, будто совершил какой-то тяжкий грех. Никто из нас не произнес ни слова, мы только переглянулись между собой: Коблик, Артемьев и я. Чувствовалось, что произошло что-то непоправимое. Все мы молчали. Первым, казалось, должен заговорить сам Саша, и он заговорил:
— Братцы, что же вы никто не скажете мне: Королев, здравствуй?
Но все продолжали молчать. Тогда Королев сказал:
— Вчера я своими руками закопал нашего нового товарища, Резниченко.
И Саша Королев, обычно такой молчаливый, принялся подробно рассказывать, как все это произошло. Говорил тихим, ровным голосом, ни к кому не обращаясь, словно в избе он был один и просто предавался воспоминаниям.
— Ну, задачу вы знаете: предстояла атака, надо было взять две рощицы, помочь выйти тем, кто еще оставался в мешке. Рощицы — по обе стороны мешка. На карте они выглядывают наподобие каски и репы. Штабные так их и окрестили: «Каска» и «Репа». Резниченко поднимал боевой дух у тех, кто пойдет на «Каску», а я помогал сколачивать народ для «Репы». Люди не ели по три дня, истрепаны бомбежкой. Бомбежек он не прекращает, треплет нервы и днем и ночью,— ночью кидает мины или же тяжелые чемоданы. Но ребята опять же золотые. С такими воевать можно. В общем-то это остатки двадцать шестого полка седьмой гвардейской, того самого, который принял на себя удар, когда дивизия играла свадьбу — справляла юбилей.
Было, конечно, два-три меланхолика. Они знали, что некоторые части выведены из боя на отдых и ворчали: «А мы что, хуже других?» Но этих уняли свои же. В общем, к моменту атаки мы с Резниченко со своей работой