– А его не избежать, – закончил Ота. – Хорошая мысль. Эта мера нам ничего не стоит, а выгоду принесет большую. Иссандра?
Фарер откинулся на спинку стула, положил ноги на перила, взглянул на звезды и полную, тяжелую луну. На удар сердца он показался императору одиноким и несчастным. Дасин хлебнул вина и посмотрел на Оту.
– Моя жена удивительная женщина. Мне очень с ней повезло. И если Ана хотя бы вполовину такая же, она будет править нашими народами, понравится это вашему сыну или нет.
Ота сразу вспомнил о сотне других напастей. Дела Хайема и Гальта шли хуже некуда. Может, Ана и будет императрицей, но сейчас это ничем не поможет. Состав Гальтского Совета постоянно меняется, однако стоит ли проводить выборы и назначать людей на должности? Ведь страна почти опустела. От того, как поступит император, зависит, кем станет он для гальтов. Убийцей или спасителем?
– В том все и дело, – сказал Фарер Дасин, будто прочитав его мысли. – Если держаться врозь, мы обречены. У нас нет военной силы, зато предостаточно врагов.
– А если объединиться, то как? Будет Верховный Совет исполнять мои распоряжения? Или я должен наделить его полной властью?
– Идите на уступки, высочайший, и требуйте уступок от них, – сказал Фарер. – Вопрос этот будет решаться долго, со спорами, нытьем и театральным заламыванием рук. С другой стороны, все лучше, чем война.
– Все лучше, – повторил Ота.
Лишь когда слова повисли в ночном воздухе, точно обрели плоть, император понял: он только что согласился. Один народ. Его Империя выросла в два раза. Управлять ей, заботиться о ее нуждах теперь втрое сложнее, а у него вполовину меньше власти. Ота рассмеялся. Фарер Дасин удивленно вскинул брови.
– Завтра, – сказал император. – Созовите Верховный Совет, а я соберу свой. Начнем с доклада, что прибыл сегодня, и составим план действий. Передайте Иссандре, что я отправлю послания нашим соседям. Лучше сделать это побыстрее, пока нас не начали отговаривать.
Они сидели в тишине. Два мужчины, семьи которых объединил брачный союз детей. Два врага, которым предстояло строить общий дом. Две великие силы, чье золотое время прошло. Они могли бы притвориться друзьями, но оба знали, что узы настоящей дружбы свяжут лишь их потомков.
Фарер допил вино и поставил чашу на пол. Уходя, старый гальт положил руку на плечо императора.
– Ваш сын хороший человек.
– А ваша дочь – сокровище.
– Да, это так, – серьезно ответил Фарер Дасин.
Ота снова остался в одиночестве. Ноги совсем замерзли, уши и нос горели. Император запахнулся в одеяло и ушел с балкона, оставив позади город и шумное празднество.
Во дворцах было тихо, люди сновали туда-сюда, как за сценой во время представления. Слуги бегали с поручениями, шепотом спорили и сразу умолкали при виде императора. Пусть эта ночь идет своим чередом. Процессия уже вернулась в дворцовый городок. Навстречу попадались люди в халатах, к подолам которых прилипли блестки и кусочки цветной бумаги. Лица горели румянцем, тут и там звенел смех. Даже если бы они устроили свадьбу не в Ночь свечей, празднество все равно затянулось бы до рассвета. Сегодня все в Утани, от придворных до последнего нищего, уснут лишь к утру, а проснутся с тяжелой головой. Наверное, запасов вина до весны не хватит.
Зато появятся дети. Император уже сейчас мог насчитать дюжину женщин, которые к лету родят. И так повсюду, во всех городах. Они пропустят всего лишь одно поколение. Империя споткнется, но устоит.
Сейчас они праздновали не просто объединение Хайема и Гальта – начало новой эпохи. Жаль только, среди всего этого веселья Ота чувствовал себя чужим. Наверное, потому что знал, как велика расплата.
Дочь была там, где он и думал, – в доме лекаря, где стояли широкие столы из сланца, пахло уксусом и дымом благовонных курений. У распахнутых дверей покачивались на ветру фонарики из ткани. На ступенях лежали носилки из деревянных шестов и холстины, на которой темнели пятна крови. В покое сидели на низких деревянных скамьях или лежали на полу полдюжины мужчин и две женщины. Один мужчина привстал, попытался изобразить позу почтения, сморщился от боли и сел. Ота вошел в зал. Трое целителей в кожаных фартуках занимались больными, вокруг стояли слуги и помощники. Эя, тоже в фартуке, трудилась у дальнего стола. Перед ней лежал, постанывая, гальт с окровавленным боком. Эя подняла глаза, увидела отца, и сложила перемазанные кровью руки в жесте приветствия.
– Что с ним? – спросил Ота.
– Выпал из окна и напоролся на палку. Вроде все щепки мы из него вытащили.
– Выживет?
– Если не начнется заражение крови. У него дыра в боку – вот и все, что я могу сказать.
Раненый взял ее за руку и, с трудом выговаривая слова, поблагодарил на своем родном языке. Эя подозвала помощника:
– Перевяжите его, дайте три меры макового молочка и уложите спать до утра. Завтра я осмотрю его снова.
Помощник изобразил позу повиновения. Эя подошла к стене, где стояли огромные каменные чаши с водой, и вымыла руки. Какая-то женщина закричала, ее вырвало. Ота поискал ее глазами, но так и не увидел. Дочь и бровью не повела.
– К утру здесь будет сорок таких, как этот гальт, – сказала она. – Все слишком пьяны и счастливы, об опасности никто не думает. Сегодня, чуть раньше, принесли женщину с вывихнутым коленом. Она хотела проползти по канату, который натянули между домами. Ее послушать, так она чуть не упала твоему сыну на голову. Возможно, ей до конца жизни придется ходить с костылем, но сегодня она просто сияет от радости.
– Танцевать ей уже не придется.
– Если сможет подпрыгивать, еще станцует.
– Тут есть где поговорить?
Эя вытерла руки полотенцем, на нем остались розовые пятна. По лицу невозможно было угадать, о чем она думает. Вслед за дочерью Ота вышел в коридор. Поблизости кто-то стонал. Эя привела отца в садик с голыми кустами и облетевшим деревом. Наверное, когда выпадает снег, тут очень красиво.
– Завтра я собираю Совет, – начал Ота. – Мы решили объединить наши государства. Я хотел, чтобы ты узнала об этом от меня.
– Мудрое решение.
– На встрече неизбежно зайдет разговор о поэтах.
– Да. Я об этом думала.
– И наверное, твои выводы – большая тайна? – спросил он будто в шутку.
Эя размяла пальцы на одной руке, потом на другой.
– Нельзя сказать наверняка, что такое больше не повторится. Самое трудное в пленении – понять, что оно возможно. Гальты сожгли все книги, убили всех поэтов, а мы создали новую грамматику и пленили двух андатов. Кто-то попытается сделать это снова.