– Думаешь, получится?
– Прошлого не вернуть. Но андаты – это власть. Всегда найдутся люди, которые желают ее так сильно, что не остановятся ни перед чем. В конце концов кто-нибудь из них добьется успеха.
– Даже без помощи Маати или Семая?
– Или Ирит, Ашти Бег и двух Ке? Без моей помощи? Это будет непросто, займет больше времени. И расплата унесет много жизней.
– Ты говоришь о наших потомках, о тех, кто придет много поколений спустя.
– Пожалуй, так.
Ота кивнул. Он надеялся услышать другой ответ, но и этот его устраивал. Император изобразил позу благодарности. Эя кивнула.
– Как ты? – спросил он. – Убийство – тяжелая ноша.
– Вандзит – не первый человек, которого я убила, отец. Я знаю, когда нужно избавить от страданий обреченного, такова моя работа. – Эя смотрела на луну сквозь сплетение голых ветвей, которые не давали укрытия даже от света. – Гораздо чаще я думаю о том, что могла бы сделать и не сделала.
Ота изобразил позу вопроса. Эя отрицательно покачала головой и продолжила тихо, будто сами слова таили в себе угрозу:
– Я могла бы запугать наших врагов одним именем Израненного. Какое войско отважится выступить против нас, зная, что я задую огоньки их жизни, как свечи? Кто решится плести заговор, понимая, что, если все раскроется, я уничтожу их правителей, как щенят?
– Это было бы нам на руку, – осторожно согласился Ота.
– Я могла бы отомстить за смерть Синдзи-тя. Наказать каждого, кто овладел женщиной против ее воли или ранил ребенка. За один вздох я могла бы уничтожить их всех.
Эя перевела взгляд на отца. Холодный свет луны падал на ее лицо, но глаза скрывала тень.
– Я смотрю на все те возможности, что открывались передо мной, и не знаю, хватило бы у меня сил такое сделать. И если да, было бы это правильно?
– И что ты думаешь?
– Я думаю, что спасла себя, отпустив эту гадину. Надеюсь, расплата для мира будет не слишком велика.
Ота шагнул к ней и обнял. Эя отстранилась, но вздох спустя прильнула к нему. От нее пахло травами, уксусом, кровью. И мятой. Волосы пахли мятой, совсем как у матери.
– Сходи к нему.
Ота понял, о ком она говорит.
– Как он?
– Пока ничего. Справляется, но сердце все слабеет. Думаю, с ним все будет хорошо, пока не станет плохо, и тогда он умрет.
– Сколько ему осталось?
– До следующего года не дотянет.
Ота закрыл глаза.
– Он тебя ждет, – сказала Эя. – Ты ведь знаешь.
Ота поцеловал ее в лоб и опустил руки. В доме кто-то закричал. Эя глянула через плечо и поморщилась.
– Это Яниит. Надо заняться им. Здоровенный, как медведь, а стоит его ущипнуть, сразу орет.
– Береги себя, – сказал Ота.
Эя деловитой походкой направилась в палаты, и он остался в саду один. Император взглянул в небо, но луна уже не очаровывала его. Он вздохнул, в холодном воздухе поплыло голубоватое облачко.
Дом, в который заключили Маати, был, пожалуй, самой красивой тюрьмой на свете. Воины проводили императора в маленький покой со сводчатым полотком и панелями из резного кедра на стенах. Старый поэт приподнялся и жестом попросил служанку, сидевшую рядом, замолчать. Она закрыла книгу, всунув между страницами палец.
– Неужели ты слушаешь гальтские сказки? – спросил Ота.
– Ты ведь сжег мою библиотеку в Мати. Или забыл? Твоему внуку и почитать будет нечего, кроме историй, написанных гальтами.
– Или нами. Представь себе, мы еще умеем писать.
Маати изобразил позу согласия, но такую пренебрежительную, что она граничила с оскорблением. Значит, все по-прежнему, подумал Ота. Он дал воинам знак, чтобы тащили узника следом, и развернулся. За спиной послышался слабый протестующий голос, но император даже шага не замедлил.
Самые высокие башни Утани в сравнение не шли с теми, что остались на севере. На вершину вели коридоры и лестницы, отдыхать по пути не приходилось. Эти башни были вдвое ниже великих символов Мати и куда милее сердцу. Их строили ради красоты, а не для того, чтобы похвастаться могуществом андата.
Ота вышел на маленькую площадку, с которой открывался вид на окрестности. Это было самое высокое место в городе. Императора захлестнуло ледяным ветром. Ота сделал знак, чтобы Маати подвели ближе. Старый поэт озирался, вытаращив глаза, и тяжело дышал.
– Что? – спросил он, вскинув пухлый подбородок. – Решил меня сбросить?
– Уже половина свечи, – сказал Ота и подошел к перилам.
Маати помедлил и стал с ним рядом. Внизу простирался город, на улицах дрожали огоньки факелов и ламп. В каком-то дворе неподалеку от набережной полыхал огромный костер, сложенный из целых стволов. Ота мог закрыть пламя ногтем большого пальца.
Послышался звон, такой низкий и гулкий, что казалось, от него задрожал весь мир, и тут же в ответ запели тысячи колокольчиков. Самая долгая ночь в году подошла к середине.
– Смотри, – сказал Ота.
По улицам ручейками побежало сияние. В каждом окне, на каждом балконе и бордюре загорались свечи. Не прошло и десяти вздохов, как обыкновенный город превратился в кружево, сплетенное из света, в город совершенный; город из мечты на миг стал настоящим. Маати переступил с ноги на ногу.
– Какая красота, – шепнул он.
– Да.
Маати помолчал.
– Спасибо тебе.
– Не за что, – сказал Ота.
Они еще долго стояли так, не разговаривая, не споря, забыв о прошлом и будущем. А внизу сиял и звенел Утани, празднуя в час величайшей тьмы победу света.
Эпилог
Мы говорим, что весной цветы распускаются вновь, но это не так.
Калин Мати, старший сын императора-регента, стоял на коленях перед отцом, опустив глаза. Пол, сложенный из плиток, натерли до блеска, так что мальчик, даже почтительно склонив голову, мог смотреть на Даната. Правда, лицо виделось перевернутым: седые виски, над ними широкая челюсть. Следить за его выражением было не так-то просто, но этого хватало, чтобы понять, надвигается ли гроза.
– Я говорил с распорядителем покоев твоего деда. Знаешь, что он мне сказал?
– Что застал меня в дедушкином саду, – тихо ответил Калин.
– Это правда?
– Да, папа. Я прятался от Аниит и Габер. Мы играли.
Данат вздохнул, и Калин осторожно поднял голову. Когда отец сердился, лицо у него краснело, но сейчас оно было обычного цвета. Мальчик с облегчением потупил взгляд.
– Тебе ведь запретили входить в покои деда.
– Да. Поэтому там меня никто бы не нашел.
– Тебе уже шестнадцать зим, а ведешь себя, будто и двенадцати не исполнилось. Какой пример