Уже то, что Семай ее нашел, она считала чудом, о жизни при дворе и говорить нечего. Идаан стала теткой Эе, Данату и Ане, сестрой Оте Мати. На сердце было так легко и спокойно, словно она нежилась в теплой ванне. Кошмары теперь если и тревожили ее, то лишь раз или два за месяц. В этих залах и коридорах, с этими людьми Идаан хотела прожить до самой кончины. Если кто-то вздумает угрожать ее близким, она убьет его, так что пусть безумец даже не высовывается.
Она прошла под аркой, ведущей в сад императора, и сразу поняла: что-то неладно. У боковой двери стояли четверо слуг с бледными лицами и о чем-то говорили, взмахивая руками. Идаан похолодела. Оставив поднос на скамье, подошла. Самый старый из слуг плакал, его веки припухли, на щеках и носу розовели пятна. Идаан смотрела на него, ее лицо словно окаменело. Последние силы оставили старика, и он опустился на дорожку, вздрагивая от рыданий.
– Вы послали за Эей и Данатом? – спросила Идаан.
– Мы… мы только…
Женщина вскинула брови, и слуги поспешили исполнить ее приказание. Переступив через ноги плачущего старика, она вошла в покои. Комната императора была меньше ее деревенской хижины. Идаан сразу увидела брата.
Ота сидел в кресле у окна, будто задремал. Ставни лениво покачивались от ветерка. Точно водоросли в реке, подумалось ей. На императоре был желтый с черным шитьем халат. В щелочках под веками виднелись застывшие, будто мраморные, глаза. Идаан заставила себя тронуть холодную руку. Мертв.
Она придвинула стул, в последний раз опустилась рядом с братом и ласково сжала его пальцы. Рука уже окоченела. Идаан долго сидела в молчании. Наконец она произнесла чуть слышно:
– Ты очень много сделал для всех нас, Ота Мати. Никто не справился бы лучше.
Она сидела в комнате, в последний раз дыша ее особенным запахом, пока не прибежали Данат, Эя, а за ними толпа слуг, утхайемцев и советников. Идаан сказала Эе несколько слов и вышла. Поднос с завтраком уже унесли. Нужно было найти Семая и сообщить ему скорбную весть.
Цветы не возвращаются – их сменяют новые. Такова расплата за вечную жизнь.
– Нет, – сказала Ана.
Посланник Эймона кашлянул и поднял палец, будто просил дозволения перебить императрицу. Ана покачала головой.
– Нет – значит нет, господин посол. И если вы еще раз поднимете палец, будто я ученица, что заговорила без спроса, я прикажу его отрезать и повесить вам на шею вместо медальона.
В зале собраний стояла гробовая тишина. Даже пламя свечей вытянулось в струнку. Пол был выстлан темным деревом, стены покрывала роспись. Богатое убранство казалось тут совсем не к месту, от него веяло покоем. Для таких переговоров больше подошла бы дальняя комната в чайной, где хозяин торгуется с поставщиками. Ану это разительное несоответствие веселило.
Услышав о смерти Оты Мати, она сразу поняла: пока Данат не придет в себя, вести дела Империи придется ей. Родители Аны живы, а ее муж и возлюбленный лишился обоих. Он смотрит и говорит так растерянно, что у нее сжимается сердце. Когда соперники и союзники Хайема в торговых делах, пользуясь всеобщим горем, решили добиться уступок, Ана восприняла это как личное оскорбление.
– Досточтимая госпожа, – сказал посол, – я не хотел оскорбить вас, но поймите…
Ана подняла палец, и мужчина умолк.
– Медальон, – сказала она. – Спросите кого угодно, все подтвердят, что в гневе я забываю о чувстве меры. Начисто.
Он тихо взял со стола свиток, свернул его и положил в сумку. Ана кивнула и указала на дверь. Посол удалился, держа спину так прямо, будто проглотил железный стержень. Императрица не испытывала к нему ни малейшей жалости.
Вошла удивленная и встревоженная Госпожа вестей. Ана изобразила позу, которая, на ее взгляд, лучше всего передавала, что пора впустить следующего просителя. Премудрости хайятского языка жестов давались ей с трудом. Чтобы овладеть им, нужно было здесь родиться. Ана выразила мысль как могла, поправить ее никто не отважился, а значит, она почти угадала.
– Больше никого нет, высочайшая, – сказала Госпожа вестей.
– Отлично. А быстро мы с ними разделались, правда?
– Очень быстро.
– Скажите просителям, что у них есть выбор: встретиться со мной или подождать, когда их примет мой супруг. Это будет после траурных церемоний.
– Я все им объясню, – пообещала Госпожа вестей, давая понять, что выкроит для Аны время, чтобы та помогла Данату с подготовкой к погребению.
Ана отправилась в покои для гостей, к матери. Иссандра перенесла день отъезда, и отправление парового каравана задержали. Занавеси из синего шелка надувал ветерок, пахло лимонными свечами, которые зажгли, чтобы отогнать насекомых. Иссандра сидела возле очага, сложив на коленях руки.
Ана ни за что не сказала бы этого вслух, но мать постарела. Под солнцем Чабури-Тана ее кожа стала темной, отчего волосы казались белыми как снег.
– Доброго дня, мама.
– Приветствую вас, императрица, – с улыбкой отозвалась Иссандра Дасин. – Боюсь, мы с отцом выбрали неудачное время.
– Нет. Я все равно не поехала бы. Передай отцу, что я благодарю его за приглашение, но не могу оставить семью.
– Он меня и слушать не станет. Твой отец хороший человек, но с годами упрямства в нем не убавилось. Все хочет вернуть свою доченьку.
Ана вздохнула.
– Знаю-знаю, – кивнула мать. – Той девочки больше нет. Попробую втолковать ему, что ты счастлива. Может, он сам приедет тебя навестить.
– Как дела у нас дома?
Ана тотчас поняла, что разговор сейчас уйдет не туда, хотела показать, что ответа не нужно, запуталась и опустила руки. Все равно матери этот жест ничего не скажет.
– Из Гальта приходят добрые вести. Торговля идет вовсю, в гавани Фарера не хватает места для судов. Сундуки твоего отца никогда еще не наполнялись серебром и драгоценными камнями так быстро. Хоть какое-то утешение для него.
– Мне очень хорошо в Хайеме, – сказала Ана. – Я счастлива.
– Конечно, родная. Ведь здесь живут твои дети.
Мать и дочь поговорили часок, а затем Ана ушла. У них еще будет время побыть вдвоем.
Назначили срок погребения – через два дня. Весь Утани оделся в траур. Дворцы закутали в скорбные пелены, ветви деревьев согнулись под тяжестью серых и белых полотнищ. Вместо музыки всюду звучал сухой стук траурных