Тогда Север с грозным видом и надменным тоном перечислил все их преступления: убийство Пертинакса, продажу империи, трусость, с которой они предали Дидия. Он заявил, что они заслужили любое наказание, но по чистой милости оставляет им жизнь. Однако он позорно распустил их, приказав навсегда удалиться от Рима, запретив под страхом смерти приближаться к городу ближе чем на сто миль.
Преторианцы были поражены, как громом, и, не имея никакой возможности сопротивляться, позволили солдатам иллирийской армии разоружить себя: те тут же сорвали с них перевязи, отобрали мечи и все остальные знаки воинского отличия, после чего преторианцы ушли, покрытые позором и полуголые.
Север предусмотрел все. Он предвидел, что разъяренные преторианцы могут попытаться вернуться в свой лагерь и снова вооружиться. Поэтому приказал занять лагерь отборными войсками, которые вошли туда, как только преторианцы покинули его, лишив их этой возможности, если бы они осмелились на такую попытку.
После этого акта справедливости, одновременно политического расчета, Север вступил в Рим с такой пышностью, которая должна была вселять ужас. Правда, у городских ворот он снял воинские доспехи, сошел с коня, облачился в тогу и пошел пешком. Но его армия сопровождала его в боевом порядке, с развернутыми знаменами, словно они входили в город, взятый силой. Дион, бывший очевидцем, утверждает, что никогда не видел более великолепного зрелища. Улицы были роскошно украшены и усыпаны цветами; повсюду горели огни, курились благовония; граждане в белых одеждах наполняли воздух радостными криками и молитвами за нового императора; армия шла в идеальном порядке, неся перевернутые знамена, отнятые у преторианцев. Сенаторы в парадных одеждах окружали принцепса; со всех сторон бесчисленные толпы жадно взирали на него. Его показывали друг другу, разглядывали, не изменила ли удача его поведению и осанке; восхищались его энергией, благородной уверенностью и невероятной удачей, позволившей ему совершить столь великие дела, не обнажив меча. Все это, без сомнения, представляло собой блистательное зрелище. Но шестьдесят тысяч солдат – а армия Севера насчитывала не меньше – были страшными гостями: они брали без платы все, что им приглянулось, а при малейшем сопротивлении грозили разграбить город.
Септимий Север в таком сопровождении поднялся на Капитолий, посетил несколько других храмов и наконец прибыл, чтобы занять императорский дворец. Солдаты разместились в храмах, портиках, особенно вокруг квартала, где жил император.
На следующий день Север явился в сенат, окруженный не только своей стражей, но и свитой вооруженных друзей, которых он привел с собой. Его речь, однако, не носила следов этого устрашающего антуража. Он изложил мотивы, которые, по его словам, побудили его взять на себя заботу об империи, ссылаясь на желание отомстить за Пертинакса и необходимость обезопасить себя от убийц, подосланных Дидием. Он представил свой план правления в самых лестных выражениях, пообещав во всем советоваться с сенатом и вернуться к аристократической форме правления. Марк Аврелий должен был стать его образцом, и он намеревался возродить не только имя, но и мудрое, скромное правление Пертинакса. Особенно он подчеркнул свое отвращение к произвольным и тираническим приговорам. Он заявил, что не станет слушать доносчиков и даже будет их наказывать. Он поклялся уважать жизнь сенаторов; и как будто желая связать себе руки в столь важном вопросе, он добился (по требованию Юлия Соло, о котором уже упоминалось) принятия постановления, согласно которому император не имел права казнить сенатора без согласия сената. В постановлении также говорилось, что в случае нарушения и император, и те, кто исполнил его приказ, будут объявлены врагами государства вместе со своими детьми.
Это было слишком красиво, чтобы в это поверить. Поэтому Геродиан замечает, что старшие сенаторы и те, кто давно знал Севера, не доверяли его прекрасным обещаниям, зная, насколько он был скрытен, коварен и искусен в том, чтобы в каждом случае надевать маску, наиболее соответствующую его интересам. И события подтвердили их опасения. Ни один император не казнил больше сенаторов, чем Север; в частности, тот самый Юлий Соло, который помог ему добиться столь благоприятного для безопасности сенаторов постановления, был убит по его приказу.
Одной из первых его забот стало почтение памяти Пертинакса. Он гордился тем, что объявил себя его мстителем, и его демонстративное рвение в этом благородном деле во многом способствовало его пути к императорской власти. Став императором, он продолжил ту же линию. Он исполнил постановление сената, причислившее Пертинакса к лику богов, посвятил ему храм и коллегию жрецов, приказал, чтобы его имя упоминалось в числе императоров, чьи деяния ежегодно клялись соблюдать. Он повелел, чтобы его золотая статуя провозилась по цирку на колеснице, запряженной слонами, и чтобы во всех играх для него ставили трон, украшенный золотом. Поскольку Пертинаксу так и не были оказаны торжественные похороны, Север устроил ему пышные погребальные церемонии, описание которых сохранил Дион. Они в целом напоминали похороны Августа, о которых я рассказывал при описании правления Тиберия, но отличались в деталях, так что мое изложение не будет простым повторением.
На римском форуме, на каменном возвышении, соорудили деревянный помост, а над ним – нишу в форме перистиля, украшенную золотом и слоновой костью. В нише поместили роскошное ложе, окруженное изображениями голов земных и водных животных и покрытое пурпурными покрывалами с золотой вышивкой. На ложе положили восковую фигуру Пертинакса, облаченную в триумфальную одежду. Рядом с ней стоял красивый мальчик, который опахалом из павлиньих перьев отгонял мух, словно принц был лишь погружен в сон. Когда изображение было выставлено, прибыл император в сопровождении сенаторов и их жен, все в траурных одеждах. Дамы разместились на сиденьях в портиках, окружавших площадь, а мужчины стояли под открытым небом.
Затем началось шествие. Сначала несли изображения всех знаменитых римлян, начиная с древнейших времен; за ними следовали хоры детей и взрослых, певшие скорбные гимны в честь Пертинакса; затем появились представители всех народов, подвластных империи, в характерных для каждого народа одеждах; далее шли все корпорации мелких чиновников – привратники, писцы, глашатаи и публичные крикуны. Шествие, как я уже сказал, открывали изображения царей, магистратов, военачальников, принцев; затем несли изображения людей, прославившихся чем бы то ни было – доблестными деяниями, полезными изобретениями, ученостью. За ними в строгом порядке следовали отряды конницы и пехоты, лошади, участвовавшие в цирковых играх, и все дары – благовония, драгоценные ткани, – которые император, сенаторы и их жены, знатные римские всадники, города и народы, а также различные коллегии города Рима предназначили для сожжения на погребальном костре вместе с телом принца или его изображением. За ними несли алтарь (вероятно, на носилках), сверкавший золотом, слоновой костью и драгоценными камнями.
После того как вся эта пышная процессия пересекла площадь, Север поднялся на ораторскую трибуну и произнес похвальную речь в честь Пертинакса. Его часто прерывали крики, выражавшие то восхваление усопшего принцепса, то скорбь и сожаление о его утрате; эти возгласы усилились с еще большей силой, когда речь закончилась, особенно в момент, когда начали сдвигать погребальное ложе – тогда рыдания и жалобы прорвались безудержно. Все это было частью церемониала, но в данном случае имело серьезную цель.
Жрецы и магистраты сняли ложе с помоста и передали его римским всадникам для перенесения. Сенаторы шли впереди ложа,