Хичкимсэ бывал на трёх планетах. Подумать только, три гигантских пустыря, заполненных телами. Потоки смертников прибывали туда одни за другими на сменявших друг друга крейсерах. Так продолжалось десятки и сотни лет. Представить не могу, сколько трупов скапливалось там. По словам его, в некоторых мирах мертвецы под толщей своей скрывали землю. Их тёмно-красные тела сплетались грязной склизкой горой, что ползла до горизонта. И полчища солдат вязли среди гнили. Вони. Какой же смрад там должен быть? Смог бы продержаться я в подобном? Не готовых порой выворачивает стоит учуять один труп. Что же чувствует тогда попавший на дугу?
Хоть мне по силам понять мысли солдата, но волю его — никогда. Он жил всё там, куда стремился Рершер, и куда не стал бы идти я. Среди войны. Там выжить, в бесконечной битве — возможно ли? Под воем выстрелов рубить, крошить и разрывать попавших под удар, не видя лиц под шлемами. Не видя ничего вокруг в пустоте или в пожаре. За взрывами, что рвут поля сражений, не слышны крики и приказы. Вслепую сжав пикшет, остаётся им лишь рваться, биться да убивать.
Единожды я видел установку, подобные которой ходят по планетам дуги — громадное чудовище. С десяток орудий высились на квадратном корпусе. Столкнулся я с ним уже после тех далёких событий, после того как узнал об ужасах фронта и роли моего мира в нём. Увидев самоходную установку ту, помню, представил я в моменте хруст, с которым лопались рухнувшие под ноги ей тела.
О Рершер, глупец! Как бы ни силился я скрыть угрозу, узнал о ней ты, узнал больше меня. И что же по итогу? Это не долг твой и не суть твоя, так почему?
Спустя годы мне кажется, что в Империи возможно жить лишь на чужое благо, в связке, словно цепь. Одни здесь служат, иные приказывают. Кто-то спасает, а кому-то суждено убивать. Для прочих выход един — смерть.
И при том я верю, желаю верить, что ошибаюсь. Безумство Фронтовой дуги охватило две галактики, но не все миры.
Те двое могут быть где угодно, Вселенная громадно велика. Они глупы, оба, не по-людски, по-своему, так что в них мыслей ход не отследить. Логику солдата понять можно, но с Рершером подобными попытки понимания все тщетны.
Не должно было мне встревать в их спор, решать что-либо между ними. Не тому я обучен и не в том я эксперт. Но что-то переменилось в тот день, толкнуло каждого из них вперёд. Возможно, мне стоило остановить Рершера. Стоило не вмешиваться, не давать данные! И всё же сделанного не изменить. Я был втянут в его планы с самого появления Хичкимсэ и до тех самых пор, пока Рершер со Звеифель не добрались до защитных костюмов.
И ведь я отговаривал, спрашивал, убеждал. Говорил ему я — желал ли он истинно уйти? Зачем? В чём смысл риска, если тут он обжил место, если тут, пусть и во тьме, да под защитой? Пусть врали мы, врал я всё время, говоря, что наверху ждёт ядовитый газ, но истина была куда страшнее. Но нет, не понимаю, почему, но всё равно решился он идти.
Есть ли в том моя вина или заслуга?
Свой долг я исполнял, и всё же подверг я их опасности. Мне по силам было помочь лишь ранам тела, но не разуму людей. Даже ссора их угасла не по чьей-то милости, но по воле мира нашего. Кажется, владела ими не ненависть, а страх. Мне сложно подобное понять. Но что может пересилить страх, ежели не страх большего размаха? И чего стоит страшиться, если не самой стихии, решившей уничтожить всё вокруг?
То был один из страшнейших дней на памяти моей — второй удар, второе землетрясение с тех пор, как мы столкнулись с Хичкимсэ.
* * *
По тесной улочке, уже вне центра, толпой плелись и люди и семиолоиды. Рершер вяло переставлял ноги, влачась через поток, выглядывая то и дело среди фигур одну, знакомую фигуру: высокую, бледную, вероятно, ещё облачённую в её любимый багряный наряд. Но никого. Только серые, несколько песчаные скалы напоминали цвет её волос.
Перед глазами мир сливался и расплывался: мешались город, камни, мосты и транспорт, люди и семиолоиды. Он шёл, толкаясь то об одно создание, то о другое. В голове всё звучал голос Ферниц’Гала, его слова, сказанные почти час тому назад. Теперь Рершер мог не волноваться, отпустить тревогу, открыв сознание всепоглощающему страху, который не с кем было разделить. Даже старый друг не знал ужасной правды, не до конца осознавал, где расположен Архницоль и что в себе таит их регион — сеньрина Римсиф.
Но тем лучше, иначе он раскрыл бы это Звеифель.
Мысли о ней почти исчезли. Она ведь была у Ферниц’Гала, пыталась разобраться, дойти до истины. Остыла и пошла своим путём, по лабиринтам города, к черте, где тайны раскрывают правду и за которую успел свалиться Рершер. Останься Звеифель в своих эмоциях, откажись она от этой мечты — и он бы удержался, пошёл теперь за ней. Но общий путь их, как и прежде, вёл наверх.
— Наверно, она уже дома, — бормотал Рершер, протискиваясь через толпу. Он двигался вяло, медленнее многих: то и дело заставлял себя ускориться, начинал идти всё быстрее, но силы вновь и вновь испарялись из его ног. — Мы ведь ещё всё обсудим, когда я костюмы принесу. Она всё поймёт. Она же всё понимает.
Над толпой Рершер приметил небезызвестный блеск: чёрно-золотой. Он тотчас заткнулся, замедлился, влившись плотнее в живую массу и, не теряя темп, осторожно поглядывал на четыре фигуры, взиравшие с моста. В их длинных тенях поток имперцев протекал через широкую улицу, расползаясь к цилиндрам своих домов. И Рершер, подобно прочим, поплыл под узкой аркой, то и дело оглядываясь в сторону угрожающей четвёрки. Их тела покрывала блестящая броня, и ткани темнее скальных стен, украшенные пятиконечным гербом Империи, тянулись с их массивных талий. Лица семиолоидов прятали шлема, креплённые к воротникам на изогнутой шее.
Но не вид их взволновал Рершера, не весь. Только длинные ниривинские