— Итак, что мы имеем?
Пациент с панкреонекрозом, успешно прооперированный. После операции — резкое ухудшение: гемолиз, тромбоцитопения, потемнение крови, тёмные вены, чёрные точки в эритроцитах, чёрные нити в сосудах. Это явно не внутреннее кровотечение… точнее, часть из того, что казалось нормальным, указывало именно на него. Но вся эта чернота…
Осколок…
Я снова открыл глаза и посмотрел на ладонь. Геометрический рисунок, круги с линиям. Не стирался, не реагировал на воду. Это не ожог. Это не татуировка.
Это… метка? Печать? След контакта с чем-то, что не принадлежит этому миру?
И если осколок оставил след на мне, то что он оставил в Артёме?
«СЛЕДСТВИЕ ПРОКЛЯТОГО ОБЪЕКТА: ТКАНЕВАЯ ДЕГРАДАЦИЯ»
Проклятый объект. Система, или как ещё назвать эту хрень, называла осколок проклятым объектом. И последствием его воздействия стала тканевая деградация. Чёрные нити, чёрные точки — это и есть деградация. Разрушение тканей изнутри.
«Но как это остановить?»
Я посмотрел на эти все «буковки текста» перед глазами, которые словно понимали моё состояние и были не такими яркими. Но интерфейс молчал, не давал мне никаких инструкций, подсказок или прочей дичи.
Перед глазами всё так же был только статус, осколки и задание найти второй.
— Ну и нахрен ты мне тогда нужна? — процедил я сквозь зубы.
И в этот момент кто-то постучал в дверь лаборатории.
Я тут же машинально закрыл микроскоп крышкой и обернулся. В проёме стояла Лиза.
Она была всё в том же белом халате, который идеально подчёркивал её фигуру, с каштановым пучком на голове и той самой родинкой над губой. Но в этот раз её лицо было не кокетливым, а обеспокоенным. Настоящим обеспокоенным, не игровым. Глаза чуть распахнуты, губы поджаты.
— Саша, — она говорила тихо, чуть наклонив голову. — Борисыч сказал, что ты здесь, и я это… принесла тебе кофе.
В руке у неё был стаканчик с надписью «Медисфера», из которого поднимался пар. Она протянула его мне, и я машинально взял — не потому, что хотел кофе, а потому, что руки делали это на автопилоте. Пальцы обхватили тёплый картон, и я почувствовал, как немного отпускает напряжение в кистях.
— Спасибо, — сказал я, не глядя на неё.
— Я слышала про твоего пациента, — она отошла от стола и облокотилась плечом на стеллаж, скрестив руки под грудью. — Что с ним?
— Работаю над этим, — я отвёл взгляд в сторону, покручивая стаканчик в руках.
— А ещё, Саш… — её голос стал тише. — Я узнала, что Зуев-старший позвонил в министерство здравоохранения! Пять минут назад. Ну и Борисыч просил тебе передать, что, если парень помрёт, нас закроют. Не просто штраф, а лишение лицензии.
— Ага.
— И что делать-то теперь?
Я отпил кофе. Он был хороший, крепкий, с правильной горчинкой. Лиза знала, как я люблю. И это было частью проблемы… она слишком много знала обо мне, а я не знал о ней почти ничего. Кроме того, что она старшая медсестра оперблока, ей двадцать семь лет, не замужем и хочет меня.
— Лиз, — я поставил стаканчик на стол и повернулся к ней лицом. — Мне нужно побыть одному.
— Я могу помочь, — она оттолкнулась от стеллажа и сделала шаг ко мне.
— Нет, не можешь.
— Почему? — её брови сошлись к переносице, а затем она прикусила нижнюю губу. — Потому что я медсестра? Не мой профиль?
— Потому что ты не понимаешь, с чем мы имеем дело, — я посмотрел ей прямо в глаза, и, кажется, ей что-то не понравилось в моём лице. Девушка чуть отступила.
— Так объясни! — она шагнула обратно, вцепившись пальцами в край халата, и в её лице появилось упрямство, а может, и обида.
— Лиза, — я говорил тихо и ровно. — Я ценю, что ты беспокоишься. Но есть вещи, с которыми я должен разобраться сам. Не потому, что я не доверяю тебе, а потому, что это… не медицинская проблема.
— Не медицинская? — она приподняла бровь. — У твоего пациента внутреннее кровотечение! Как это не медицинская проблема?
— Нет, это не оно. И поверь: в учебнике анатомии нет раздела про чёрные нити, которые пожирают сосуды.
Тут же воцарилась тишина. Я видел, как меняется её лицо. Упрямство сменилось замешательством, замешательство — чем-то похожим на страх или непонимание.
— Какие нити? — прошептала она.
И вот тут я понял, что ляпнул. Потому что объяснить то, что я вижу ненормальные вещи, это прямой путь в палату номер шесть, в психиатрическое отделение.
— Фигура речи, — быстро сказал я. — Я имею в виду тромбы. Микротромбы. Сложный случай, нужна консилиумная диагностика.
Она не поверила. Я видел это по её глазам. Но кивнула и отступила от дверного косяка.
— Хорошо, — сказала она. — Но, если тебе понадобится помощь, любая, я рядом.
И ушла. Каблуки цокали по плитке быстро, нервно. Я слушал этот звук, пока он не затих, и потом выдохнул.
Ладно, теперь я один… надо подумать…
Вернулся к микроскопу. Снова посмотрел на эритроциты. Чёрные точки по-прежнему двигались, делились, жили. И они не были похожи на что-то известное.
И вдруг мне в голову пришла мысль, от которой стало как-то не по себе.
Что, если это не живой организм? Что, если это… реальное проклятье, мать его? Что-то, что было заложено в осколок и активировалось при контакте?
Проклятый объект. Система называла его именно так. Проклятый. Не инородный, не паразитический, не инфекционный, а проклятый. Это слово имело не биологическую, а мистическую природу. И если природа мистическая, то и лечение должно быть…
Каким?
— Да не, это вообще уже ни в какие ворота, — я аж опешил от собственного предположения. — Какая ещё, на хрен, мистика?
Я отодвинулся от микроскопа и уставился на интерфейс. Он по-прежнему молчал, показывая только статус, осколки и задание. Никакой кнопки «помощь», никакого меню, никаких настроек.
Но в предыдущий раз, когда я подумал про статус, он появился. Когда я подумал про Лёху, появилась информация о нём. Может быть, система реагирует на мысли? На намерения?
Я закрыл глаза и сосредоточился.
«Так, проклятье ты там, осколок или прочая ересь… в общем, мне нужно знать, как лечить тканевую деградацию. Мне нужно знать, что убивает чёрные нити!»
Открыл глаза. Интерфейс по-прежнему не изменился.