— Я смотрел мониторинг. У него стабильный синусовый ритм! Шестьдесят два удара в минуту! Аорта держит! Кровь… ну, красная, густая, но нормальная! Ты мне объясни, как⁈ Как сердце, которое должно было разорваться от тканевого конфликта, прижилось в грудной клетке алкаша, которого мы соскребли с асфальта⁈
Я устало откинулся на спинку дивана. Как объяснить Лёхе, что моя чёрная плазма — это универсальный растворитель? Что «Слива», поселившаяся в моей руке, переписывает не только мой код, но и код тех, в кого я ввожу свою дрянь? Я не просто пересадил сердце. Я заставил организм бродяги принять его, скрепив сосуды нитями из собственной мутировавшей плоти. Чудо? Безусловно. Только вот за каждое чудо в нашем мире приходится платить, и курс обмена тут просто грабительский.
— Лёха, — я вздохнул, глядя на потолок. — В хирургии есть такое понятие: показания к операции по жизненным. Когда пациент на столе умирает, тебе плевать на группу крови, на совместимость и на протоколы Минздрава. Ты берёшь то, что есть, и вшиваешь. Потому что мёртвому аллергия уже не грозит. Понимаешь? Я сделал то, что должен был. А как оно работает — вопрос к вселенной. Пусть она разбирается.
— Но ведь это сердце было для кого-то! — не унимался Лёха, хотя в его голосе уже звучало не возмущение, а скорее привычное смирение перед моим безумием. — Его из области везли! Для какого-нибудь чиновника или ребёнка…
— Для чиннуши, — перебил я. — Выписка из кардиоцентра: мужик, пятьдесят пять лет лет, гипертрофическая кардиомиопатия. Ждёт пересадку уже девять месяцев.
Лёха замер. Его челюсть отвисла.
— Откуда ты…
— Я читал журнал донорства, пока ждал, пока ты притащишь бокс, — я потёр переносицу правой рукой. Голова раскалывалась. — Но тот мужик сейчас в реанимации на искусственном кровообращении. У него есть время. У бродяги времени не было. Секунды. Я выбрал того, кто умирал прямо сейчас. Хочешь меня за это судить? Становись в очередь. Она начинается в прокуратуре и заканчивается на том свете.
В кабинете повисла тяжёлая тишина. Лёха стоял, опустив плечи, и смотрел на меня с какой-то новой, грустной покорностью. Он понимал. Врач врача поймёт. Мы часто делаем выбор, который потом будет сниться нам в кошмарах, потому что альтернатива — хладнокровное убийство под видом «протокола».
— Ладно, — Лёха наконец выдохнул, падая в кресло. — Чудо-бродяга в реанимации, под охраной. Паша дежурит, пьёт валерьянку стаканами. Я ему сказал, что у нас была экспериментальная методика терапии стволовыми клетками. Он, кажется, поверил. Или просто свихнулся и теперь верит во всё, что угодно. А вот с Димой будет сложнее. Он уже кинулся искать пропавшее сердце.
— Дима подождёт, — я скривился, пытаясь пошевелить левым плечом. Чёрная рука дернулась, но кисть так и осталась каменной. — У меня сейчас другие проблемы. Например, как жить с такой внешностью. Я же похож на статую Командора, которого перед установкой макнули в дёготь.
— А ты надень перчатку, — предложил Лёха с практичной непосредственностью. — Длинную, как у Фредди Крюгера, только без лезвий. Или скажи, что обморозил руку, когда чинил машину. На дурака и так прокатит.
Разговор прервал осторожный стук в дверь. Лёха вздрогнул, как нашаливший школьник, и метнул на меня панический взгляд. Я спрятал левую руку за спину — движение вышло дёрганым, неестественным, но хотя бы рука не болталась перед глазами.
— Да! — крикнул Лёха.
Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Светы. Её огромные глаза блестели, а на щеках играл предательский румянец. В руках она сжимала поднос, накрытый чистой салфеткой.
— Александр Сергеевич… — она пропела моё имя так, словно это была ария из оперетты. — Я тут принесла вам завтрак! Оладушки с яблоками и сметаной. Вы же не ели ничего! Вам надо восстанавливать силы после… ну, после вчерашнего!
Она скользнула в кабинет, грациозно обогнула Лёху и поставила поднос на стол передо мной. Запах горячих оладий ударил в нос, и мой желудок, который, казалось, уже переварил сам себя, жалобно сжался.
— Светик, — я попытался выдавить улыбку, но мышцы лица слушались так себе. — Ты ангел. Только я сейчас не очень голоден.
— Глупости! — она всплеснула руками, и её халат распахнулся, обнажив слишком глубокое декольте для утреннего дежурства. — Вы же бледный, как стена! И потеете! Вам нужно кушать, иначе вы свалитесь, и кто тогда будет нас спасать?
Она подошла слишком близко. Её духи — тяжёлый, приторный запах жасмина — забили лёгкие. Света потянулась ко мне, видимо, собираясь поправить ворот моего халата, и её пальцы скользнули по моему левому плечу.
То, что произошло дальше, я не планировал. Моё тело среагировало раньше, чем мозг. Лёгкий, едва уловимый звук — будто кто-то провёл ногтем по стеклу. Моя мёртвая левая рука, спрятанная за спиной, дёрнулась сама по себе. Не знаю, что это было — инстинкт осколка, защитная реакция проклятой ткани, или просто спазм, но из чёрных пальцев вырвалось что-то вроде тонкой, едва заметной чёрной иглы. Она чиркнула по краю стола, оставляя глубокую царапину на дереве.
Света отдёрнула руку, словно обжёгшись. Её глаза расширились.
— Ой! — она посмотрела на царапину, потом на меня. — Александр Сергеевич, у вас там… что-то упало?
— Нож, — быстро сказал Лёха, вскакивая с кресла и загораживая меня своим тощим телом. — Сань тут яблоко резал. Нож соскользнул. Неуклюжий, как пельмень.
Света подозрительно посмотрела на Лёху, потом на стол. Ножа, конечно, нигде не было. Но она лишь тряхнула головой, улыбнулась своей ослепительно-глупой улыбкой и поправила халат.
— Ну, будьте осторожнее! — она послала мне воздушный поцелуй и выскользнула за дверь, виляя бёдрами с энтузиазмом, от которого у меня заломило в висках.
Лёха обернулся ко мне. Его лицо было серым.
— Саня… — он говорил совсем тихо. — Твоя рука. Она только что что-то выстрелила?
— Я знаю, Лёха, — я медленно вытащил левую руку из-за спины. Чёрные пальцы чуть подрагивали, как будто кожа под ними была живой. — Она теперь с прибамбасами. Видимо, осколок «Слива» решил, что мне нужен встроенный арсенал. Только вот выглядит это хреново. И контролируется… скажем так, через раз.
— То есть, если тебе приснится кошмар, ты