У живой легенды был сын Жора, с ним-то судьба и свела тринадцатилетнего Мику Таривердиева. Вот как сам композитор вспоминает эту встречу:
«Это был солидный пожилой человек лет двадцати пяти. Он был режиссером Тбилисского оперного театра и к тому же женат на балерине. А познакомились мы так. По радио передавали “Франческу да Римини” Чайковского. Я прослушал увертюру, она мне чрезвычайно понравилась, и я помчался в клуб, где стоял рояль, и стал играть то, что только что услышал. Вошел Жора с вытаращенными глазами.
– Ты что играешь?
– Да вот то, что сейчас передавали по радио.
– Ты в первый раз это слышишь?
– Да.
– А ты не хочешь написать балет?
– Хочу, но не знаю как.
– Я напишу либретто и объясню тебе как».
Несмотря на свой солидный 25-летний возраст, сотрудничество с Таривердиевым далось Георгию Михайловичу Геловани непросто. Юному композитору не понравился сценарий. Там было слишком много скучной технической информации: когда кто выходит, сколько длится рассвет или закат. Мика отчаянно спорил, доказывая, что нужно все писать «вдохновенно, без руля и без ветрил». К счастью, в борьбе с юношеским максимализмом «пожилой» режиссер Жора одержал победу, и родились целых два небольших балета, конечно же на актуальные революционные темы. Назывались творения «Допрос» и «На берегу».
Клавиры получились очень быстро, правда, оркестровую партитуру Мика тогда еще писать не умел. Ему помог концертмейстер оркестра. Поставили балеты силами студентов хореографического училища, но премьеры состоялись на настоящей большой сцене – Тбилисского оперного театра, после чего появились благожелательные отзывы в прессе. Интересно, что Сато Григорьевна отнеслась к неожиданной славе любимого сына очень спокойно, видимо, его скромность и хорошее воспитание волновали ее больше. Зато Мика был невероятно горд, хотя поначалу тоже не решался рассказать о своем композиторском успехе в школе. После появления статей в газетах скрывать уже не получалось.
«Они-то мне все и испортили, – пишет Микаэл. – Кажется, в газете “Заря Востока” меня назвали “юным композитором”. Я был оскорблен. Не молодым, а юным – это было уже слишком. Ведь мне даже гонорар заплатили, а тут такая статья! На гонорар я купил себе шляпу. Для солидности. И сфотографировался в ней».
Понятно, что при таком богатом профессиональном опыте девятиклассник Таривердиев на запущенного неуча не походил и не слишком переживал, расставшись с родной 43-й. Музыкальное учебное заведение он тоже сменил, перейдя из школы-десятилетки при консерватории в училище. Здесь никаких конфликтов не случилось, просто в десятилетке не преподавали композицию, а он уже определился со специализацией. Он окончил училище за год и с красным дипломом. Примерно в это время в семью Таривердиевых пришла беда. Арестовали отца.
Неожиданностью тогда это, к сожалению, не выглядело. Все раннее детство Микаэл наблюдал, как то один, то другой сосед или знакомый вдруг исчезает. Любая солидная должность могла обернуться слишком пристальным вниманием и доносом из зависти. Но и простые люди не могли чувствовать себя в безопасности. Порой хватало смехотворного повода, чтобы запустить маховик, ломающий жизнь. Например, когда Сато Григорьевна работала в статистическом управлении, ей сделали замечание по поводу шелковых чулок. Казалось бы, кому какое дело до стиля одежды служащего, если он одевается прилично? Но нет, слишком изысканный вкус говорил о не пролетарском происхождении. Не пролетарий – значит, аристократ, из «бывших», классовый враг. На это и указали матери Таривердиева, попутно заметив, что ее революционные заслуги еще требуют доказательств.
После этого всего лишь одно обсуждение на партсобрании могло бы привести к исключению из партии, а в то время это означало арест с поражением в правах всех близких родственников. Они становились семьей врага народа.
Юный Мика помнил, как после истории с чулками на кухонном семейном совете шепотом обсуждали, что же делать. Чувство собственного достоинства Сато Григорьевны победило, она решила, что каяться ей не в чем, и чулки носить не перестала. К счастью, больше замечаний ей никто не делал, и постепенно об инциденте забыли.
С отцом, директором банка, так удачно не получилось. Его взяли без предупреждения, прямо с работы. Единственное, в чем Левону Навасардовичу очень повезло, – он попал во вторую, послевоенную волну чисток. Она была гораздо мягче печально знаменитого 1937-го, когда многие осужденные получили десять лет без права переписки, что на деле чаще всего означало расстрел. Таривердиева-старшего даже не выслали в Сибирь, он сидел в грузинском лагере, выпустили его уже после смерти Сталина, в 1956 году. Все это время Сато Григорьевна твердила как молитву: «Папа вернется».
Мать и сын сполна вкусили горечи судьбы родственников «врага народа». Сразу же после ареста Левона Навасардовича у них конфисковали все имущество, включая фортепиано. Отобрали и часть жилплощади, произведя «уплотнение», уже не первое в жизни Сато. В какой-то момент знающие люди посоветовали ей исчезнуть на время: существовала такая схема, по которой после ареста мужчины могли прийти за его женой и детьми. Таривердиевы начали скитаться по друзьям и знакомым, меняя квартиру за квартирой. С деньгами стало очень плохо. Микаэл вспоминает, что ему пришлось давать уроки музыки, а ели при этом одну картошку с чаем. Впоследствии он сам удивлялся, что воспринимал те лишения очень легко, совсем не в трагическом ключе. Видимо, постоянные аресты знакомых, а также военные годы с нехваткой воды и света, комендантским часом и отъемом у населения радиоприемников скорректировали его понятие о нормальной жизни, как и у многих его ровесников. Единственное, что могло бы вывести его из равновесия – это отсутствие фортепиано, но помогли соседи Месхишвили. Они были, что называлось, «из бывших», открыто не поддерживали власть, – удивительно, как их семье удалось остаться невредимой. По воспоминаниям Таривердиева, «…тетя Кето [Месхишвили], сама пришла к маме и попросила пользоваться их роялем без стеснения».
В то же время крайне неверно представлять восемнадцатилетнего Микаэла наивным комсомольцем, свято верившим в советский миф. Уже в детстве, читая книги запрещенного Зощенко, интуитивно понимал, что не стоит никому рассказывать об этом. Как и о нечаянно увиденном трупе соседа, который застрелился после разноса на партсобрании, чтобы своим арестом не погубить семью.
В своей книге Таривердиев пишет о «духовном сломе», который ему пришлось пережить. Это было как раз связано с постановлением 1946 года по поводу творчества Анны Ахматовой и Михаила Зощенко. Фамилия Ахматовой тогда ни о чем не говорила Мике, а вот за любимого писателя ему стало обидно. Начавшаяся вскоре «охота на ведьм» в Грузии вызвала у него крайнее удивление и тревогу, он даже хотел спросить в чем дело у своего учителя музыки, Шалвы Мшвелидзе, очень доброго человека, но мама отговорила.
Композитор