Музыкальные педагоги ценились очень высоко. Ради хорошего наставника музыкант мог сменить место жительства. Иоганн Себастьян Бах даже рискнул рабочим местом и отправился пешком в другой город ради знакомства со своим кумиром – композитором и органистом Дитрихом Букстехуде.
С появлением консерваторий фигура педагога не утратила значения. Да и попасть в музыкальное учебное заведение в XIX веке было непросто. Ференц Лист, например, будучи иностранцем, не смог поступить в Парижскую консерваторию, и с ним, совершенно безвозмездно, занимался тот самый Антонио Сальери. Он вовсе не травил Моцарта и любил помогать талантливым ученикам. Сам Лист тоже дал путевку в жизнь многим музыкантам, не только бесплатно занимаясь с ними, но и продвигая на сцену их сочинения. Именно он открыл для широкой публики творчество Эдварда Грига и Исаака Альбениса. Список можно продолжать бесконечно.
Выдающиеся учителя-музыканты пестовали своих учеников, помогали им выковывать характер, влияли на их судьбу. Часто это происходило через сложности, преодоления и даже конфликты. Особенно, когда ученики тоже оказывались выдающимися. И так же, как в средневековых цехах, отношения с «шефом» по специальности становились более близкими, чем с остальными педагогами, и это не всегда оказывалось плюсом…
Профессиональное становление Микаэла складывалось очень непросто. Казалось бы, какие сложности могут быть у композитора, который уже в 13 лет ухитрился получить заказ на балеты, поставленные не где-нибудь, а в государственном театре? На самом деле, случайностью это, конечно, не назовешь, Таривердиева позвали, увидев его талант. Но и назвать это началом профессиональной карьеры композитора тоже будет преувеличением, ведь техникой подросток совершенно не владел, огромную работу по оркестровке за него сделал театральный аранжировщик. Поэтому история и не имела продолжения. А когда Микаэл взялся за серьезное освоение профессии, оказалось, что красивые душевные мелодии – то, за что его всю жизнь любила публика, – неинтересны коллегам. В цеху профессиональных композиторов свои цели. Нужно не ударить в грязь лицом, показывая в сочинениях сложные технические приемы, нужно держать нос по ветру и понимать, какая музыка востребована в настоящий момент. Люди, которые просто занимаются творчеством, не вникая в контекст, часто вызывают у «цеховиков» вполне обоснованное раздражение. Неудивительно, что Таривердиев не смог найти общего языка со своим ереванским педагогом Григорием Егиазаряном, который вскоре стал ректором консерватории. Егиазарян честно стремился делать все как полагается. Наверху решили, что республикам нужна национальная музыка, значит, так и будет. А кто не хочет, тот – космополит, практически классовый враг. Примерно так и сказали Микаэлу на экзамене, когда поставили тройку.
Арам Хачатурян с его колоссальным масштабом таланта и известности мог не зависеть от мнения коллег и, возможно, поэтому относился к ученикам гораздо демократичнее, позволяя свободу творчества. К тому же его собственный композиторский язык выходил далеко за рамки армянской фольклорной традиции. Как преподаватель и студент, они с Таривердиевым идеально подходили друг другу. Но путь в класс Хачатуряна оказался весьма долгим и тернистым.
По книге воспоминаний, написанной Микаэлом Леоновичем, складывается четкое впечатление, что он ехал просто покорять Москву, а вовсе не поступать к конкретному преподавателю. «В Москве я никого и ничего не знал. Подал документы в Институт имени Гнесиных. Мне выделили какой-то класс, я стал там заниматься, готовиться к экзаменам …для меня не поступить означало умереть. Москва тогда была как сегодня для кого-то Париж или Нью-Йорк. Это был не просто город. Это было место, где сосредоточены все надежды, все лучшие люди». Кажется, будто и с Хачатуряном он до того не был знаком, во всяком случае, близко. А ведь на самом деле незадолго до поездки в Москву он чуть не породнился с семьей великого армянского композитора. Речь идет об отношениях с Лейли Хачатурян (Хачатрян), племянницей Арама Ильича, а также ведущей актрисой Ереванского государственного академического русского драматического театра имени К. С. Станиславского, народной артисткой Армении. Правда, тогда, в самом начале 1950-х, она еще не имела никаких регалий и оканчивала музыкальное училище по классу вокала.
Лейли Хачатурян познакомила Микаэла со своим знаменитым дядей. Тот как раз приехал в Ереван с циклом концертов. Причем знакомство это вовсе нельзя назвать шапочным. «Концерты должны были проходить в филармонии, дядя выступал в качестве дирижера, – пишет Лейли в своей книге воспоминаний. – Арам Ильич стал ходить на репетиции, ну а так как Гарик с утра до вечера, фактически, находился в нашем доме, он принимал участие во всех разговорах, обсуждениях, часто провожал дядю, трепетно брал его портфель с нотами и нес к машине».
При огромном пиетете к Хачатуряну Таривердиев совершенно точно специально не искал знакомства с ним. Его отношения с Лейли сложились сами собой с первой встречи и были очень искренними. Она исполняла его произведения. Он посвятил ей романс на стихи Иоаннеса Иоанисяна «Твой светлый взгляд увидел я» и просил называть его Гариком, как называла дома мама. Дружелюбность и доверительность распространялись и на родителей девушки. Учась в Ереване, он практически ежедневно посещал гостеприимный дом Хачатурянов, играл им свои новые сочинения, делился планами. Дружба с Лейли переросла в любовь, и молодые люди объявили о своей помолвке. Параллельно все сильнее становилось желание Микаэла учиться у Арама Ильича. Это уже походило на манию. Лейли вспоминает в своей книге: Таривердиев его увидел, услышал и заболел… Заболел буквально тем, что «…если я не стану его студентом, мне лучше не жить! Я уйду из консерватории, я вообще не буду заниматься музыкой… Я должен стать его учеником!».
Казалось бы, в чем сложность: мало того что Микаэл – яркий музыкант, безумно одаренный, так еще и жених племянницы мэтра. С огромным влиянием Хачатуряна можно было перевести студента в свой класс в Москву практически мгновенно, невзирая даже на тройку. Кстати, по всем остальным предметам Таривердиев учился блестяще и имел красный диплом о среднем образовании. Да и по специальности в Ереване у него все могло бы легко наладиться, если бы он перестал спорить со своим педагогом и отстаивать свободу творчества. Егиазарян вовсе не относился к своему подопечному плохо, он просто пытался воспитать его