Во время первого показа музыки Олегу Дорману казалось, что их в квартире не двое, а трое: «…смерть сидела на другом краю дивана, скрипела половицами в коридоре, что-то делала с трубами в ванной, но потом ушла». По странному совпадению фильм тоже рассказывал о смерти.
Олегу все время хотелось вызвать «скорую» – уж очень видно было, что композитору плохо. Но тот воспринимал происходящее абсолютно спокойно, и суетиться казалось неприличным. На вопрос Олега, больно ли ему, Таривердиев подробно описал свои ощущения:
«Ни капельки. Такое чувство, как будто проваливаешься в воздушную яму. Взлетаешь в кресле. Как в самолете. В точности. Это знаешь, что такое? Сердце останавливается. Я прямо слышу, как оно стучит, а потом вдруг – стоп, пропускает удар. Опять: раз-два – и пропускает. И все, стоит. Я взлетаю и считаю паузу: три-четыре, раз-два, оп – пошло. Просто не знаешь – провалишься или пойдет».
В одном из интервью Микаэл Леонович также непосредственно и спокойно говорит о своем отношении к смерти:
«Мы не умираем. Это абсолютная чепуха. Не может умереть то, что мы видим, чувствуем. Может умереть тело, одежда, кожа, волосы, зубы. Все остальное не умирает. Поэтому это не страшно, абсолютно».
Такое поэтическое восприятие придавало бытию легкость. Но оно же порой создавало опасные иллюзии. Например, что можно обойтись без операции. Ведь жизнь продолжала оставаться интересной, хоть и не все мечты сбывались.
Он погрузился в неожиданный проект – обработки еврейских песен, попросила его об этом режиссер Инесса Туманян, которой потребовался материал для фильма. Понадобилась, конечно, и особая певица. Нашли Марию Иткину, как всегда неограненный алмаз. И огранкой должен был заняться Таривердиев. Как когда-то с Галиной Бесединой или с «Меридианом», он часами сидел с новой певицей. В итоге из слабого неинтересного сопрано получилось харизматичное контральто, а еврейские песни в ее исполнении приобрели ветхозаветную мощь. «Обработки» постепенно перешли в авторскую плоскость, став практически новым вокальным циклом для композитора. К сожалению, с фильмом ничего не получилось, Мария Иткина выпустила материал на пластинке, и фамилия Таривердиева там отсутствует.
Проект еврейских песен стал последней каплей. На его записи Микаэл Леонович потерял сознание. С трудом придя в себя, настоял на продолжении записи, а после нее слег и не мог подняться.
Казалось бы, в подобной ситуации каждому понятно, что операции не избежать. Тем не менее Таривердиев продолжал упорствовать. Даже веское слово друга-кардиолога Мовсесяна не могло убедить его. Правильный подход нашла названая сестра Мира. Она неожиданно переключила внимание с самого факта операции на место проведения: «А что, если это будет не в Москве? Например, в Лондоне?»
Свежий взгляд на проблему, казалось, немного поколебал упрямство Микаэла Леоновича. Как позже выяснилось, он согласился потому, что просто не поверил в такую возможность. Мириам Салганик воспользовалась моментом и заставила несговорчивого пациента поклясться на Библии. Это была победа. Кардиохирурга уже выбрали – Терри Льюис, светило медицинского мира.
А дальше начались бесконечные организационные мучения. Несмотря на огромную известность Таривердиева, двери Лондонской больницы не спешили открываться. Шел последний год существования Советского Союза, многое уже разрешалось, но не все. Зато советская бюрократия продолжала действовать в полную силу. Проще говоря, когда Лондон подтвердил свое согласие принять Микаэла Леоновича, советский Минздрав реагировать не спешил, кабинеты тянули с разными справками. Никто и не отменял и долгие переговоры с посольствами, паспорта, визы. А состояние композитора постоянно ухудшалось, дошло до того, что он попал в реанимацию института имени Бакулева. И тут перед Верой встал очень жесткий выбор – лететь все-таки в Лондон или остаться? Микаэл Леонович с большой вероятностью мог не перенести перелета, но и в Бакулевском институте оперировать его тоже отказались, сказав, что слишком поздно. Приняли решение лететь с сопровождающим врачом, которым стал Рудольф Мовсесян, профессором Бакулевского института. Начальство предоставило ему отпуск специально ради этой поездки.
Можно только предполагать, что все пережили в этом полете. В Лондоне прямо к трапу самолета подъехала «скорая» и, как пишет Вера Таривердиева, «с этого момента наша жизнь исчислялась минутами».
Родион Щедрин сказал Вере в Москве, на прощанье: «Если есть хоть один шанс, они его спасут». Терри оправдал доверие. 31 мая 1990 года он сделал операцию знаменитому советскому композитору, и она прошла успешно. Уже в первый день, очнувшись от наркоза, Микаэл Леонович почувствовал себя значительно лучше, чем до операции. Не пройдет и месяца, как он с мальчишеским задором начнет испытывать свое новое сердце, лихо поднимаясь по лестницам и приводя в ужас Веру. Со своим любопытством и страстью к техническим достижениям, он, конечно же, собрал информацию и хвалился, что ему сделали сердце из обшивки «Шаттла». Это было чистой правдой: клапан, который ему поставили, состоял из точно такого же сплава, как и обшивка космического корабля.
Он словно родился заново, они с Верой стали праздновать 31 мая как второй день рождения. Сидели за столом и звонили в Лондон доктору Терри. А начавшиеся 1990-е можно было представлять новыми 1960-ми. В воздухе веяло переменами, и, несмотря на трудности, снова начало казаться, что впереди ждет только радость…
В начале 1992 года Михаил Леонович в очередной раз взбежал по лестнице в Доме актера и встретил Евгения Евстигнеева. Познакомились они еще до «Семнадцати мгновений» в театре «Современник», и Таривердиев «…навсегда полюбил чудесного человека и актера Евгения Евстигнеева, который был старше нас, ироничнее и мудрее».
Знаменитый актер, давно страдавший от сердечной недостаточности, обратил внимание на бодрый вид композитора и поинтересовался: не сделал ли тот операцию на сердце, как собирался? Таривердиев, обрадовался и долго и увлекательно рассказывал о своем лондонском «приключении» и о том, как это вообще замечательно придумали: делать новое железное сердце. Евстигнеев признался, что тоже нуждается в такой операции, попросил контакты хирурга. Микаэл Леонович, который к тому времени уже по-настоящему подружился с Терри Льюисом, тут же созвонился с ним насчет Евстигнеева. Английский доктор не только сразу согласился, но и сказал, что ради Таривердиева отказывается от своего гонорара. В Лондон выслали историю болезни Евстигнеева, и выяснилось, что нужно торопиться. Однако Евстигнеев вел себя так же, как ранее Таривердиев. Он не пожелал даже ради своего собственного сердца отказаться от премьеры во МХАТе. Спектакль назывался «Игроки XXI век», Евстигнеев играл главную роль, играл замечательно, но …буквально питаясь нитроглицерином.
И все же его состояние не было таким тяжелым, как у Таривердиева. Перед самой поездкой Вера рассказала его жене Ирине важные моменты, которые могли пригодиться в Лондоне. Все должно было пройти хорошо. Микаэл Леонович радовался, что помог хорошему человеку. 2 марта 1992 года супруги улетели в Лондон, а через неделю пришло известие о смерти Евстигнеева.
В шоковом состоянии