Достигнув Византия, они оставили этот город, показавшийся им, видимо, слишком укрепленным и, возможно, слишком хорошо охраняемым; однако они переправились через пролив – частично на своих кораблях, частично на лодках, собранных вдоль побережья, особенно в большом болоте неподалеку от Византия, – и, высадившись в Азии, захватили Халкидон. В этом городе гарнизон превосходил численностью нападавших, но ужас перед варварами был так велик, что римские солдаты позорно бежали, даже не увидев врага. Скифы вошли в Халкидон без сопротивления, и легкость победы, а также добыча, которую они там захватили, воодушевили их и усилили алчность.
Затем они двинулись к Никомедии, куда их звал предатель, названный Зосимом Хризогоном. Захват этого города не потребовал от них больше усилий, чем взятие Халкидона, и добыча была бы гораздо богаче, если бы жители, предупрежденные о приближении варваров, не бежали, унося с собой все, что смогли спасти из своих сокровищ. Тем не менее скифы нашли здесь достаточно, чтобы удовлетворить свою жадность, и, продолжая разбойничьи набеги, они разграбили также Никею, Кий и Прусу. Они хотели продвинуться дальше и дойти до Кизика, но внезапно разлившийся от дождей Риндак остановил их. Они повернули назад, сожгли Никомедию и Никею, которые сначала лишь разграбили, и, вернувшись к морю, погрузились на корабли и увезли всю добычу в свою страну.
Разорение такой провинции, как Вифиния, и столь многих значительных городов без того, чтобы варвары встретили на своем пути или при отступлении какие-либо римские войска, безусловно, не делает чести правлению Валериана и слишком ясно свидетельствует о нерадивости и медлительности, в которых его обвиняют историки. Этот император все еще находился в Антиохии. Он послал Феликса для защиты Византия, сам двинулся в путь и дошел до Каппадокии, где, узнав, по-видимому, об отступлении скифов, вернулся, не совершив ничего, кроме причинения множества неудобств и ущерба жителям земель, через которые проходил.
К набегам варваров, опустошавших лучшие провинции империи, добавилось еще одно бедствие – чума, которая уже несколько лет подряд свирепствовала в городах, деревнях и армиях. А чтобы довершить бедствия римлян, Валериан нашел позорный и трагический конец в войне с персами.
После побед, одержанных Гордианом III над персами, и мира, заключенного с ними Филиппом, между двумя империями не было открытой войны. Впрочем, это не значит, что Шапур строго соблюдал мир. Упоминается о возобновлении этим царем враждебных действий против римлян еще во времена Галла. Зонара сообщает о Тиридате, царе Армении, свергнутом тогда персами и собственными сыновьями, перешедшими на сторону врагов. Но именно при Валериане, с помощью предателя Кириада, Шапур сбросил маску и разжег войну с новой силой.
Кириад, сын отца того же имени, который, должно быть, был знатным сирийским вельможей, навлек на себя его гнев своим дурным поведением и безумной расточительностью, обокрал его, похитил большое количество золота и серебра и бежал на земли персов. Он явился ко двору Шапура и убедил его напасть на римлян, без сомнения указывая, насколько благоприятен момент для предъявления старых претензий к империи, которой сейчас правит слабый император, разоряемая со всех сторон варварами. У него самого были в этом деле свои интересы и расчеты, как покажет дальнейшее. Честолюбие Шапура сделало его восприимчивым к подобным предложениям. Он выступил в поход, возможно, воспользовавшись связями, которые Кириад сохранил на землях, подвластных Риму. Он вторгся в Месопотамию, захватил Нисибис и Карры, проник в Сирию и взял Антиохию врасплох.
Жители этого великого города меньше всего ожидали такого несчастья. Поглощенные любовью к удовольствиям и зрелищам, они в тот момент находились в театре, развлекаясь представлением мима и его жены, разыгрывавших для них фарс. Вдруг жена мима, обернувшись, воскликнула: «Или мне снится, или это персы!» Действительно, те уже ворвались в город, и им не составило труда захватить его, совершенно не готовый к обороне. Они разграбили Антиохию и ее окрестности.
После этого завоевания персы могли бы легко распространиться по Малой Азии и подчинить ее. Но их армия была отягощена огромной добычей, и они сочли разумным сначала увезти ее в свою страну.
Кириад, усугубивший все свои преступления отцеубийством, – предатель родины, убийца отца, – наконец, пожелал воспользоваться плодами своих злодеяний. Оставшись в Сирии, он присвоил себе титул Цезаря, а затем и Августа. Но этот блеск, купленный столькими ужасами, был недолгим. Пробыв у власти чуть более года, Кириад был убит своими же. Если допустить, что его имя должно быть заменено в тексте Аммиана Марцеллина на имя Мареада, которое близко по звучанию и, возможно, является искажением, то в таком случае сами персы могли покарать предателя, воспользовавшись его предательством. Марцеллин утверждает, что Мареад, гражданин Антиохии, впустивший их в город, был ими казнен через сожжение.
Кириад уже не было в живых, когда Валериан, вызванный на Восток войной с персами, прибыл в Антиохию. Его первой заботой стало восстановление этого города, который враги в значительной части разрушили: и, по-видимому, именно за это благодеяние на некоторых медалях он удостоен титула – столь мало подходящего к его несчастной судьбе – «восстановителя Востока».
Валериан провел на Востоке весьма долгое время, и мы не можем сказать, чем он там занимался до своего последнего поражения. Все, что нам известно, сводится к восстановлению Антиохии, о котором мы только что упомянули, и к запоздалому движению, которое он предпринял, чтобы изгнать из Вифинии скифов, – но те покинули ее еще до его прибытия в Каппадокию.
Наконец, вынужденный идти на помощь Эдессе, осажденной Шапуром, и ободренный стойким сопротивлением гарнизона этого города, Валериан перешел Евфрат и вступил в Месопотамию. Он дал сражение, которое для него окончилось неудачно. Вину за это возлагают на предательство военачальника, которому император полностью доверял и который злоупотребил этим доверием, заманив его в такое место, где ни доблесть, ни строй римских войск не могли принести никакой пользы. Этим военачальником, без сомнения, был Макриан, о котором нам еще представится случай подробно поговорить.
Валериан, чья природная робость еще усилилась после поражения, отправил к Шапуру послов с просьбой о мире, будучи готов купить его большой суммой денег. Шаур, замысливший вероломство, отослал римских послов, заявив, что желает вести переговоры лично с императором. Валериан оказался настолько неосмотрительным, что отправился на встречу без надежной и сильной охраны, и персы, воспользовавшись его глупой доверчивостью, внезапно окружили его и взяли в плен. Вот что нам представляется наиболее правдоподобным и лучше всего подтвержденным касательно этого печального и позорного события, дату которого, следуя г-ну де Тилемону, мы относим к 260 году от Р. Х.
Всем известно, каким унизительным и ужасным обращением подвергался этот несчастный государь во время долгого плена. Его покрыли большим позором, чем самого низкого раба. Его надменный победитель повсюду таскал его за собой в оковах и в то же время облаченного в императорскую пурпуру, чей блеск лишь усугублял горечь его положения. А когда Шапур хотел сесть на коня, несчастный Валериан должен был наклоняться до земли, чтобы его наглый господин, поставив ногу ему на спину, использовал его как подставку. Часто к этому жестокому унижению варварский царь добавлял еще и оскорбительные слова, насмешливо замечая, что это и есть настоящий триумф, а не просто изображение триумфа, как у римлян.
Вершиной несчастий Валериана стало малодушное и преступное равнодушие неблагодарного сына, который, восседая на троне цезарей, оставил своего отца в столь плачевном состоянии, не предприняв ни малейшей попытки его спасти. Единственным знаком внимания, который Галлиен ему оказал, было причисление его к лику богов на основании ложного известия о его смерти.