Вести войну в такой стране было трудно, к тому же неподалеку варвары находили леса, служившие им убежищем в случае неудачи. Констанций преодолел все препятствия и не только освободил и вернул область, захваченную франками, но и заставил этих гордых врагов сложить оружие и подчиниться его воле. Он переселил их целыми племенами, с женщинами и детьми, в районы Галлии, которые они некогда опустошали, чтобы эти опустевшие и заброшенные из-за их набегов земли вновь заселились и благодаря их трудам вернули прежнее плодородие.
Оратор Эвмений красноречиво развивает эту тему. «Теперь мы можем, – говорит он, – насмехаться над теми, кто прежде заставлял нас дрожать, и наши провинции вкушают плоды триумфа. Да, кавки и фризы обрабатывают для меня землю: этот разбойничий народ, вечно находившийся в движении, теперь оседлый, ведет плуг и трудится в полях; он наполняет мои рынки скотом, которого вырастил, и варвар, ставший земледельцем, обеспечивает изобилие и снижает цены на продовольствие. Счастливый и довольный, он, по приказу наших государей, готов вновь взять в руки оружие, которое так часто обращал против нас, но теперь – для нашей защиты».
Панегирист не уточняет здесь, в каких именно областях Галлии были поселены эти колонии пленных франков: лишь в конце той же речи он называет территории Амьена, Бове, Труа и Лангра, заселенные переселенными толпами варваров. Но поскольку, помимо рассматриваемого сейчас переселения, несколькими годами позже Констанций провел еще одно (о чем мы расскажем далее), мы не можем точно разграничить, что относится к каждой из этих двух схожих операций.
То же самое касается и крепостей, которые Констанций, по свидетельству его внука Юлиана Отступника, построил на границах и даже в глубине варварской Германии. Эта мера могла быть применена им в ходе обеих экспедиций против франков.
Первая экспедиция, вероятно, заняла не менее двух лет, так как она целиком заполняет промежуток между взятием Булони в 291 году от Р.Х. и вторжением Констанция в Британию в 296 году. К этому времени мы, скорее всего, должны отнести подвиги, упомянутые Эвмением в начале его панегирика Констанцию: поимка варварского короля в его же собственной ловушке и пленение его; опустошение всей земли алеманнов от Рейнского моста у Кельна до Дуная. В этот же период, согласно г-ну де Тилемону, мы помещаем и заботы этого столь же доброго, сколь и воинственного принца о восстановлении города Отена.
Я уже говорил, что этот город сильно пострадал во время первого восстания багаудов; что, оставаясь верным своим законным государям, он выдержал семимесячную осаду и, тщетно взывая о помощи к Клавдию II, занятому тогда войной с готами, в итоге был вынужден открыть ворота мятежникам, которые обошлись с ним как с взятым штурмом. С тех роковых пор он оставался в течение двадцати пяти лет в состоянии запустения: общественные и частные здания разрушены или в плохом состоянии, поля в значительной части заброшены, вся страна в крайней нищете.
Констанций, несомненно, считал своим долгом проявить милость к городу, который столь верно сохранял преданность его двоюродному деду Клавдию II и так дорого за это заплатил. Он приложил все усилия, чтобы исправить эти бедствия. Он выделил значительные суммы на погашение городских долгов, восстановление храмов, бань и даже частных домов. Он вновь заселил его, призвав отовсюду мастеров всех ремесел и побудив жителей соседних провинций переселиться сюда. Он разместил здесь легионы на зимних квартирах, чтобы влить деньги в местную экономику и обеспечить рабочей силой общественные строительные проекты, особенно акведуки, которые обеспечивали город водой в изобилии. Наконец, он возродил здесь изучение наук и литературы, ценность которых хорошо понимал, хотя его военная жизнь не позволила ему стать в них искусным.
Отен с древнейших времен был знаменитой школой. При Тиберии, по свидетельству Тацита, мятежник Сакровир нашел здесь цвет галльской молодежи, собравшийся для изучения искусств, и взял их заложниками, чтобы обеспечить верность их родителей. Этот достоверный факт до некоторой степени подтверждает местное предание, согласно которому еще до прихода римлян в Галлию друиды воспитывали галльскую молодежь в Отене и имели там дом на возвышенности, сохранившей до наших дней название Мон-Дрю (Mont-Dru), как бы «Гора Друидов». В таком случае Август, как я уже говорил в разделе о его правлении, был не основателем, а восстановителем и благодетелем школы в Отене.
От нас не ожидают последовательного повествования об этой школе, для которой, даже если бы это было уместно здесь, у нас совершенно нет источников. Мы сталкиваемся с большим пробелом – от времен Тиберия до деда ритора Эвмения, который, родившись в Афинах и преподавая в Риме с большой репутацией, поселился в Отёне и публично преподавал там риторику до восьмидесяти лет. Тот же Эвмений упоминает профессора Главка, своего современника, но старше его, которого считает если не афинянином по рождению, то, по крайней мере, по красоте своего таланта. Сам Эвмений, уроженец Отёна, некоторое время преподавал красноречие на родине, а затем перешел на должность, связанную с дворцом и свитой императора. Он был назначен magister memoriæ – должность, которую сравнивают с нашей должностью магистра запросов. Констанций, желая возродить славу учености в городе Отён, решил, что никто не подходит для этого лучше, чем Эвмений, и убедил его вернуться к преподаванию, сохранив должность при дворе. Письмо, которое он ему написал по этому поводу, заслуживает того, чтобы быть приведенным здесь. Оно начинается с имен двух императоров и двух цезарей, как и все другие документы, рассылаемые по всей империи; но нет сомнений, что оно принадлежит именно Констанцию, в чьем ведении находилась Галлия. Вот его перевод:
«Наши верные подданные галлы заслуживают того, чтобы мы позаботились о воспитании их детей, которых обучают в Отёне и приобщают к наукам и добрым нравам. И какой более прочной наградой мы могли бы отблагодарить их усердие, чем даровав им единственное благо, которое фортуна не может ни дать, ни отнять? Поскольку школа, где они обучаются, ныне осталась без руководителя, мы сочли, что никто не сможет занять это место достойнее вас, Эвмений, выказавшего необыкновенное красноречие и чья честность нам прекрасно известна по тому, как вы исполняете свои обязанности при нас.
Поэтому, сохраняя за вами почести и привилегии вашего нынешнего звания, мы призываем вас вновь заняться ораторским искусством. Вы знаете, что мы намерены восстановить былую славу города Отёна. Поспособствуйте этому, внушая молодежи через прекрасные знания любовь к добродетели; и не считайте, что унизите себя, приняв предлагаемую должность, ибо столь почетное занятие скорее придает блеск любому званию, чем способно его умалить. А дабы вы поняли, как высоко мы ценим ваши заслуги, мы назначаем вам жалованье в шестьсот тысяч сестерциев [9]. Прощайте, наш дорогой Эвмений».
Нет ничего более достойного внимания в этом письме, чем явное стремление императора сделать добродетель целью всех наук. Это вполне согласуется с образом мыслей самого Эвмения, который заявляет, что считает науки основой умеренности, скромности, бдительности и терпения. «И когда эти прекрасные качества, – добавляет он, – с самого нежного возраста переходят в привычку, они приносят плоды на протяжении всей жизни; и все общественные должности, вплоть до военного ремесла, кажущегося столь чуждым музам, исполняются благодаря им несравненно лучше».
Это не были пустые слова в устах оратора, опровергаемые его поступками. Эвмений посвятил шестьсот тысяч сестерциев, назначенных ему в качестве жалованья, на восстановление школ Отёна, разрушенных войной; и именно этому посвящена речь, из которой я почерпнул большую часть прочитанного.
Отён – не единственный город, ощутивший щедрость и мудрое