Галерий ответил, что персы не вправе искать сострадания к своим бедам, ведь они сами, возгордившись удачей, бесчеловечно обращались с пленным Валерианом [прим.: римский император, плененный персами в 260 г.]. Тем не менее, он согласился умерить свой справедливый гнев – не из уважения к персам, которые этого не заслуживали, а чтобы показать себя достойным древних римлян, чьим правилом было проявлять после победы столько же милосердия, сколько стойкости – перед лицом врага, осмелившегося сопротивляться.
Галерий не мог ни остановить мирные переговоры, ни заключить договор без одобрения Диоклетиана. Он отправился к нему в Нисибис, куда тот уже прибыл. Один автор пишет, что римляне легко могли превратить владения персидского царя в провинцию своей империи, и неизвестно, почему Диоклетиан упустил такую возможность. Но мудрый император не дал ослепить себя заманчивой, но ненадежной затеей. Как отмечает г-н де Тиллемон, он не хотел брать того, что не мог удержать, и тщетные попытки Траяна осуществить этот замысел послужили ему уроком.
Он отправил Сикория Проба к Нарсесу с предложениями – или, вернее, приказами. Он требовал, чтобы персидский царь отказался от всех притязаний на Месопотамию, чтобы границей между империями стал Тигр, и чтобы пять провинций на правом берегу этой реки (ранее принадлежавших персам) перешли к Риму. Разные авторы расходятся в названиях этих пяти провинций, но сходятся на Кордиене, Артазене и Забдиене. Диоклетиан также требовал закрепить Армению за римлянами, установив ее границы со стороны Мидии. Он постановил, что царь Иберии [прим.: Восточная Грузия] должен получать корону от римских императоров, а не от персидских царей, и, наконец, что Нисибис станет торговым центром между Востоком и двумя империями.
Нарсес был настолько слаб, что не мог ни в чем отказать. Лишь по одному пункту, касавшемуся Нисибиса, он выторговал уступку – не по существу, как пишет историк, а лишь чтобы показать, что он не рабски принимает все условия и вносит в договор свою волю. Пленные не были ему возвращены: Диоклетиан оставил их для своего триумфа.
Этот мир, столь выгодный для римлян, продлился сорок лет. Полагаю, война заняла два похода, и было бы слишком сжато укладывать все события в один. Таким образом, если война началась в 296 году от Р.Х., то завершилась в 297-м. От этой даты до 337 года, когда Константин, спровоцированный Сапором [прим.: Шапур II], желавшим вернуть пять провинций, уступленных Диоклетиану, готовился к войне с персами (если бы не смерть), прошло как раз сорок лет.
Победа над Нарсесом принесла империи великую славу, но для Диоклетиана оказалась роковой. Она вскружила голову Галерию, который принял пышные титулы «Персидского», «Армянского», «Адиабенского», «Мидийского». Он презирал свое смертное происхождение и желал, чтобы его называли сыном Марса. Хотя его по-прежнему чтили как приемного сына и цезаря, он тяготился вторым местом. «Вечно цезарь! – восклицал он. – Доколе я буду только цезарем?» Со временем он возвысился над Диоклетианом: убедил его начать гонения на христиан, принудил отречься от власти. Но потребовались годы, чтобы освободиться от повиновения, которое долгая привычка и выдающиеся заслуги императора делали тяжким ярмом.
Между заключением мира с персами и началом гонений на христиан прошло пять лет, о которых нам почти нечего рассказать.
Диоклетиан в этот менее значительный период времени занимался главным образом тем, чтобы обеспечить процветание империи внутри и укрепить все ее границы постройкой крепостей на Рейне, Дунае и Евфрате. Аммиан Марцеллин особо упоминает Цирцезий в Месопотамии – место, до того не имевшее большого значения, но укрепленное Диоклетианом из-за его важного расположения при слиянии Хабораса и Евфрата.
К 302 году от Р. Х. относят учреждение этим императором обильной раздачи хлеба для города Александрии, установленной на вечные времена; этот пример щедрости заставляет меня с некоторой осторожностью относиться к сообщению Лактанция о дороговизне продовольствия, вызванной несправедливостями Диоклетиана и усугубленной неудачным установлением цен, которое вскоре пришлось отменить. Достаточно известно, что в подобных обстоятельствах трудно найти верное решение, и что государи и магистраты при самых лучших намерениях часто с трудом избегают жалоб и ропота.
В этот же период мира и спокойствия Диоклетиан возвел свои величественные постройки в Никомедии и Риме. Упоминают также о термах, построенных Максимианом в Карфагене.
Кажется, что в течение всего этого времени сколько-нибудь значительные военные действия происходили только на Рейне. Я уже упоминал о победе, одержанной Констанцием над алеманнами в 301 году от Р. Х.
Примечания:
[1] Этот город, встречающийся также под названием Доклея, ныне лежит в руинах. Он находился недалеко от Нарбоны, которую теперь называют Нарентой.
[2] Менапии в то время занимали область, граничившую с землями моринов. Морины, как всем известно, жили на побережье, где расположены Булонь, Кале и т. д.
[3] МАМЕРТИН, «Genethl. Maxim.»
[4] АММИАН МАРЦЕЛЛИН, XVI.
[5] НАРДИНИ, «Rom. Vet.», IV, 7.
[6] Скалигер в своих примечаниях к хронике Евсевия (с. 223) склоняется к мысли, что квинквегенты – это народы Ливийской Пентаполис. Сходство названий может подтверждать это предположение, ибо греческое слово Πεντάπολις и латинское Quinquegentes или Quinguegentiani одинаково означают «пять народов».
[7] ОРОЗИЙ, VII, 25.
[8] Святой Амвросий говорит, что Елена содержала постоялый двор, и это стало началом ее связи с Констанцием. Он – уважаемый свидетель, но единственный. Если бы этот факт был известен Зосиму, заклятому врагу Константина, который прямо называет его бастардом, а его мать – женщиной сомнительной добродетели, он не преминул бы им воспользоваться.
[9] Семьдесят пять тысяч ливров.
[10] ЕВСЕВИЙ, «De vita Const.», I, 14.
§ II. Гонение Диоклетиана
Диоклетиан в начале 303 года находился на девятнадцатом году своего правления, которое до сих пор было неизменно счастливым. Одна лишь продолжительность этого правления свидетельствовала об исключительном благополучии среди римских императоров, почти все из которых на протяжении последнего столетия лишь мельком появлялись на троне, чтобы вскоре быть внезапно низвергнутыми. Все начинания Диоклетиана увенчались успехом. Его правление сочетalo в себе мягкость мира и славу оружия. Вынужденный обстоятельствами разделить верховную власть с соправителями, он находил в них покорность подданных; и империя, управляемая четырьмя князьями, имела лишь одного истинного главу.
Это блистательное процветание начало угасать с того момента, как он позволил Галерию убедить себя начать гонения на христиан, которых до сих пор не только терпел, но даже благоволил и защищал. Вот описание, оставленное нам Евсевием, того цветущего состояния, которого достигла христианская церковь благодаря долгому миру, которым она пользовалась со времен Валериана. Ибо при Аврелиане была скорее угроза гонений, чем действительное преследование.
«Я не могу достойно выразить, – говорит Евсевий [1], – с какой свободой провозглашалось евангельское слово перед последней бурей и каким почетом оно пользовалось у всех людей, как греков, так и варваров. Наши правители оказывали тысячу знаков благосклонности тем, кто исповедовал его, и доверяли им управление провинциями, освобождая от необходимости приносить жертвы, что было запрещено их благочестием. Императорские дворцы были полны верующих, которые вместе с женами, детьми и слугами гордились тем, что открыто поклонялись имени Иисуса Христа перед глазами своих государей; и они пользовались большим доверием и милостью императоров, чем прочие чиновники. По примеру владык, наместники и правители провинций оказывали всевозможные почести предстоятелям нашей веры. Наши собрания стали так многочисленны, что старые церкви уже не могли вместить огромного народа, и мы воздвигали более просторные храмы во всех городах».
Таково, продолжает историк, было наше счастливое положение, пока мы заслуживали Божье покровительство своей святой и безупречной жизнью. Последняя черта, которую стоит добавить к рассказу Евсевия и которая ясно показывает, насколько глубоко христианство проникло во дворец, – это то, что