Галерий прибег к отвратительной хитрости, чтобы добиться своего. Он тайно приказал нескольким своим офицерам поджечь часть императорского дворца, а вину за это преступление возложил на христиан, обвинив их в том, что те, желая отомстить и обрести свободу, задумали погубить двух императоров, объявивших им войну. Диоклетиан, несмотря на всю свою проницательность, не заподозрил обмана. Он пришел в ярость против многочисленных христианских чиновников, служивших во дворце, и приказал подвергнуть их жестоким пыткам в своем присутствии – но безрезультатно. Они стойко утверждали свою невиновность, и правда так и не раскрылась, ибо никому не пришло в голову пытать офицеров Галерия. Довольно странно, что даже Константин, находившийся тогда на месте, не узнал истинных виновников, а в своей речи, произнесенной много лет спустя и сохраненной для нас Евсевием, приписал этот пожар небесному огню. Г-н де Тиллемон выдвигает правдоподобное предположение, чтобы согласовать свидетельства Константина и Лактанция: пожар во дворце мог начаться от удара молнии, а Галерий позаботился о том, чтобы его поддерживали и распространяли его офицеры.
Через пятнадцать дней этот правитель повторил свое черное дело. Огонь вспыхнул вновь, но быстрая помощь предотвратила его распространение. Галерий, достигнув желаемого и видя Диоклетиана в сильном гневе, внезапно покинул Никомедию, заявив, что боится быть сожженным христианами и хочет обезопасить свою жизнь.
Вероятно, именно в связи с этим мнимым заговором, ложно приписанным христианам, Диоклетиан издал свой второй эдикт, наполнивший тюрьмы, предназначенные для преступников, епископами, священниками и диаконами. Для самих злодеев там не осталось места, так как все камеры были заняты святыми. Тогда же он, по выражению Лактанция, принудил свою жену Приску и дочь Валерию принести жертвы идолам. То, что к ним пришлось применить силу, доказывает: они либо были христианками, либо, по крайней мере, склонялись к христианству и уже были в какой-то степени наставлены в его истинах.
Гонения распространились по всей империи, ибо эдикты, их предписывающие, были разосланы Максимиану и Констанцию, чтобы те привели их в исполнение в своих областях. Авторитет Диоклетиана среди его соправителей был настолько велик, что его решения становились для них законом. Максимиан, жестокий по характеру и давно уже запятнавший свои руки христианской кровью, с радостью принялся исполнять эдикты. Констанций, чьи нравы и принципы противились этому, все же не посмел полностью отказаться от требований. Он допустил разрушение храмов, но пощадил жизни людей. Впрочем, это не значит, что на подвластных ему территориях вовсе не было мучеников. Фанатичное рвение некоторых наместников и магистратов увенчало мученическими венцами многих христиан в Галлии и особенно в Испании. Именно к этому времени относится славный подвиг и мученичество великого святого Викентия. Но Констанций не имел иного участия в этих жестокостях, кроме как попустительства тому, что не смел запретить, скованный строгостью эдиктов и почтением к Диоклетиану.
Он позволял действовать лишь тем фанатикам, которые находились вдали от его глаз. При дворе же он покровительствовал христианству. И если другие правители в первую очередь обрушивали жестокости на христиан своих дворцов, стремясь утвердить идолопоклонство в своем ближайшем окружении, то Констанций, напротив, считал наиболее достойными своего доверия именно тех, кто твердо держался христианской веры. Чтобы выявить их, он подверг их испытанию, подсказанному обстоятельствами.
В его дворце было много христиан. Он дал им понять, что не потерпит более ни одного из них, и потому те, кто исповедует эту религию, должны сделать выбор между верой и своим положением: либо принести жертвы, чтобы сохранить свои должности, либо отказаться от должностей, если они не желают жертвовать. В те времена не все христиане были святыми, и среди них встречались мирские души, больше привязанные к земному, чем к небесному. Поэтому многие дворцовые чиновники, опасаясь лишиться мест, подчинились приказу. Другие же, исполненные истинной веры, предпочли свою религию всем земным надеждам. Когда все определились с выбором, Констанций открыл свои мысли. Он заявил, что не может доверять людям, отрекшимся от своей веры, ибо как можно ожидать верности государю от тех, кто изменил своему Богу? Поэтому он уволил их всех с позором. Напротив, стойкость остальных в верности Богу убедила его в их непоколебимой преданности императору, поставленному над ними Божественным промыслом. Он не только оставил их во дворце, но и выделил среди прочих, возвысил в чинах и считал их своими самыми верными друзьями.
Это яркое свидетельство уважения и благорасположения Констанция к христианам не оставляет сомнений в том, что насилия, совершенные против них в провинциях под его властью, были следствием ярости отдельных наместников и политических соображений самого императора.
В других частях империи дело обстояло иначе: там сами правители поощряли и вознаграждали жестокость своих чиновников. Потоки христианской крови лились обильно, но подробности этого гонения – самого яростного и продолжительного из всех, какие когда-либо претерпевала Церковь, – относятся к церковной истории. Я ограничусь лишь некоторыми общими обстоятельствами, имеющими отношение к моему предмету.
Евсевий [3] сообщает, что страх сделал многих отступниками, но, из не вполне уместной в историческом сочинении скромности, он налагает на себя запрет касаться событий, омрачивших христианство. Возможно, этот осмотрительный умолчан был продиктован личными мотивами. Достоверно известно, что он был заключен в тюрьму за исповедание веры, но вышел оттуда без следов пыток. При этом знаменитые исповедники упрекали его на соборе в том, что он купил свою безопасность и свободу позорной трусостью, воскурив фимиам идолам.
Падения [от веры] были весьма часты на Востоке; они также имели место в Африке, где многие, не претендуя на отречение от веры, в соответствии с эдиктом о гонениях, выдавали священные книги и таким малодушием избегали мучений и пыток. Их называли традиторами [предателями], и они стали причиной раскола донатистов, который был крайне губителен для Церкви и чья история является частью истории Константина.
Но если Христианская Церковь имела повод скорбеть о недостатке мужества и стойкости у некоторых из её чад и даже служителей, слава множества мучеников и доблестных исповедников укрепила и утешила её. Можно увидеть у г-на де Тиллемона повествование об их триумфах, столь драгоценных для благочестия.
Очень многие христиане, спасаясь от гонений, удалились в чужие земли и нашли у варваров убежище от жестокости своих соотечественников-римлян. Мы уже отмечали в других случаях, что эти рассеяния, вызванные яростью гонителей, оказались полезными в замыслах Божиих для распространения благоухания Христова среди народов, которые ещё не слышали о Спасителе, и что таким образом имя Его стало известно среди них.
К гонению внешнего насилия и мучений добавилось иного рода преследование, направленное не против тел, но против умов. Два философа или литератора, вместо того чтобы сострадать страданиям христиан, усугубили их муки, нападая в своих сочинениях на их религию и лишая их утешения страдать за истину. Лактанций один сообщает нам об одном из этих авторов, но, не называя его имени. Это был философ-теоретик, а не практик; сластолюбивый в нравах, расточительный в расходах и, как следствие, алчный до денег. Его сочинение, по свидетельству того же Лактанция, было признано детским, жалким, смехотворным и впало в полное забвение.
Другой писатель был сановником, заинтересованным в оправдании гонений, которым он немало способствовал своими кровавыми советами. Иерокл, правитель Вифинии, в то время как он использовал меч для истребления христианства, взялся за перо, чтобы сделать его, если бы смог, презренным и ненавистным. В части своего труда, озаглавленного Друг истины, он, как я уже говорил в другом месте, сравнивал Аполлония Тианского с Иисусом Христом. Евсевий опроверг его в этом пункте. Остальная часть его сочинения указывала на мнимые противоречия в наших священных книгах. Это было не более чем