Гонение, предписанное Диоклетианом, осуществлялось им самим в течение двух лет и двух месяцев. После отречения этого императора оно перестало быть всеобщим. Но некоторые из его преемников, особенно Галерий и Максимин Даза, продолжили его с новыми жестокостями в течение восьми лет. Таким образом, оно длилось десять лет и почти четыре месяца, а именно: с 23 февраля 303 года от Р. Х. до 13 июня 313 года, когда в Никомедии был опубликован эдикт Константина и Лициния, даровавший Церкви мир. Мы ещё упомянем об этом и приведём некоторые подробности в нашем повествовании, поскольку интересы христианства всё более становились государственным делом, особенно после того, как Константин публично исповедовал его.
Кажется, можно заключить из некоторых слов Евсевия, что ярость Диоклетиана против христиан усилилась из-за двух внезапных мятежей, за которые он, видимо, хотел их сделать ответственными, хотя их постоянное и неизменное повиновение законной власти должно было оградить их от всяких подозрений в этом отношении. Эти волнения не были значительными ни сами по себе, ни по своим последствиям. О первом мы знаем лишь то, что вкратце сообщает Евсевий. Некий мятежник, которого он не называет, провозгласил себя императором в Мелитене, области Армении, и его затея рассеялась так же быстро, как возникла. Этот писатель не сообщает нам больше и о втором событии, но мы находим у Либания то, что восполняет его молчание.
В Сирии пятьсот солдат были принуждены к работам по углублению дна порта Селевкии, который был недостаточно глубок. Эта работа, тяжёлая сама по себе, выполнялась с крайней суровостью. Им не давали времени приготовить необходимое для пропитания, и после дня, наполненного изнурительным трудом, они должны были проводить часть ночи, выпекая хлеб. Доведённые до отчаяния, они сбросили ярмо такого тяжкого повиновения и, поддавшись безумию, примеры которого были часты в ту эпоху, принудили своего командира по имени Евгений принять императорский пурпур. Он сопротивлялся, но они приставили к нему мечи, и Евгений, не имея возможности избежать смерти, выбрал путь, по крайней мере, её отсрочки. Антиохия была недалеко, и мятежники, зная, что в этом большом городе сейчас нет войск, заставили своего нового императора повести их туда. По пути они грабили и опустошали: изголодавшиеся и измученные трудами и лишениями, они ели и пили без меры. Так они достигли Антиохии к вечеру, почти пьяные и более расположенные ко сну, чем к битве. Однако, поскольку их не ждали и им противостояли лишь застигнутые врасплох горожане, они вошли в город без сопротивления и бросились ко дворцу, чтобы завладеть им. Но после первого момента изумления и ужаса жители Антиохии, придя в себя и видя малочисленность и жалкое состояние нападавших, собрались, вооружившись всем, что попало под руку; даже женщины присоединились к ним, и весь город обрушился на пятьсот солдат, уже полупобеждённых опьянением, усталостью и беспорядком, в который их ввергла распущенность. Все они были убиты на месте, ни один не спасся. Их предводитель также лишился жизни, а с ней и призрака величия, длившегося лишь один день.
Диоклетиан был обязан наградить верность и мужество жителей Антиохии, и у него не было причин гневаться на жителей Селевкии, в городе которых вспыхнул мятеж, но которые сами не способствовали ему ничем. Вероятно, он был введён в заблуждение ложными донесениями и обрушил репрессии на видных членов совета каждого из этих двух городов, среди которых был дед Либания. Кровавая расправа над этими невинными людьми сделала его имя столь ненавистным во всём крае, что даже девяносто лет спустя его нельзя было услышать без ужаса.
Этот принц вступил 17 сентября 303 года от Р.Х., года эдикта о гонениях, в двадцатый год своего правления: редкое счастье, как я уже отмечал, и за которое он был обязан устроить празднества для римского народа. Ему также предстояло отпраздновать триумф, который был дарован ему и его соправителю шестнадцать лет назад и который они с тех пор продолжали заслуживать новыми победами, одержанными либо ими самими, либо их цезарями. Вероятно, Диоклетиан, будучи бережливым и не слишком популярным, объединил эти два торжества в одно, чтобы сэкономить расходы и избавить себя от необходимости участвовать в церемонии, что никогда не соответствовало его характеру и утомляло его еще больше после того, как удар грома, обрушившийся на его дворец в Никомедии, и последовавший за ним пожар потрясли его разум и вызвали то, что мы назвали бы нервным расстройством. Уже одно лишь обязательство, налагаемое триумфом, – прибыть в Рим, который он за все время своего правления видел лишь однажды, после войны с Карином и смерти этого императора, – было для него тягостным.
Он провел в Риме как можно меньше времени. Торжество по случаю двадцатилетия его правления приходилось, как я уже сказал, на 17 сентября. Он отложил его на два месяца и отпраздновал вместе с триумфом 17 ноября.
Триумф Диоклетиана и Максимиана был блистателен благодаря изображениям битв и побед над множеством народов со всех концов света. Но главным его украшением была плененная семья Нарсеса [4], царя персов. Его жены, сестры и дети были проведены в цепях перед колесницей триумфаторов.
Не видно, чтобы два цезаря имели какую-либо долю в славе этого триумфа, хотя они внесли в него значительный вклад своими подвигами. Без сомнения, два августа считали Констанция и Галерия своими заместителями. А согласно древнейшим римским законам, триумф полагался только тем, кто обладал верховным командованием.
Двойное торжество – по случаю двадцатилетия правления и триумфа – привлекло в Рим огромное стечение народа со всех стран. Ожидались великолепные игры. Диоклетиан действительно устроил игры, но избегал безумной роскоши. Он говорил, что умеренность должна царить на празднествах, на которых присутствует цензор. Известно, что императоры принимали этот титул или, по крайней мере, осуществляли соответствующие полномочия.
Эта строгость вовсе не пришлась по вкусу римскому народу, чьи права и заботы уже давно сводились лишь к тому, чтобы кормиться за счет щедрот своих правителей и развлекаться зрелищами.
Недовольный Диоклетианом народ не смолчал и не пощадил его ни в горьких жалобах, ни в насмешках.
Этот принц, никогда не любивший Рим, возненавидел столицу еще сильнее из-за свободы слова, к которой он совсем не привык. Можно с достаточной долей вероятности предположить, что первоначально он намеревался остаться там по крайней мере до 1 января, чтобы в Капитолии вступить в свое девятое консульство вместе с Максимианом, который в то же время должен был стать консулом в восьмой раз. Но, уязвленный до глубины души свободой, которая казалась ему переходящей в распущенность, Диоклетиан внезапно решил покинуть Рим. Несмотря на суровость времени года, он отправился в путь 20 декабря и совершил церемонию вступления в консульство в Равенне.
Его поспешность дорого ему обошлась. Он спешил вернуться в любимую Никомедию. Трудности путешествия в неблагоприятный сезон при уже пошатнувшемся здоровье ввергли его в изнурительную болезнь, от которой он так и не оправился полностью.
После долгого недомогания, почувствовав некоторое улучшение, он сделал усилие, чтобы вновь показаться публике по случаю торжественной церемонии, и в конце 304 года отпраздновал освящение цирка, который построил в Никомедии. Но то ли усталость этого дня, то ли возобновившаяся болезнь, лишь приостановленная ранее, вызвали рецидив и поставили его жизнь под угрозу. Тревога была велика: по всему городу возносили молитвы о спасении принца; наконец, 13 декабря он впал в такое изнеможение, что все решили – он умирает. Однако он пришел в себя, но здоровье не вернулось, и когда после двух с половиной месяцев выздоровления он 1 марта 305 года попытался вновь появиться на публике, то был настолько изменившимся, подавленным и истощенным, что его с трудом узнавали. Самое неприятное для него заключалось в том, что его разум