Это печальное состояние Диоклетиана весьма благоприятствовало честолюбивым замыслам, которые Галерий уже несколько лет лелеял в своем сердце. Жаждавший первенства, он понял, что Диоклетиан, сломленный болезнью, не сможет удержаться у власти и не устоит перед его настойчивыми просьбами отречься. Что касается Максимиана, принца, чьей единственной заслугой была военная отвага, но который не имел ни твердости в управлении, ни ума, ни проницательности, то Галерий его не боялся и, напротив, рассчитывал внушить ему страх. Помимо славы, которую ему принесла победа над персами, он еще недавно приобрел авторитет и поддержку варварского народа, изгнанного со своей земли готами и нашедшего прибежище на римских территориях; принятый Галерием, этот народ стал для него подкреплением.
Таким образом, его войска увеличились, и, возможно, он даже провел новые наборы в провинциях своего округа. Теперь он мог диктовать условия; и хотя он был младшим среди четырех принцев, на которых тогда держалось управление империей, он единолично разработал план изменений, которые намеревался осуществить, исключая одних и выбирая других согласно своему капризу или интересам.
Он хотел сохранить форму правления, установленную Диоклетианом: два августа и два цезаря. Вследствие отречения Диоклетиана и Максимиана, которое он решил добиться, Констанций и он сам становились августами. Оставалось назначить двух цезарей, или, вернее, этот выбор казался уже предопределенным самой природой и обстоятельствами. Максенций, сын Максимиана, и Константин, сын Констанция, были единственными, о ком можно было подумать; и их право по рождению казалось тем более неоспоримым, что у Диоклетиана не было сыновей, а Кандидиан, сын Галерия, был незаконнорожденным и в то время ему было всего девять лет. Но ни один из этих двух принцев не нравился Галерию: один – своими пороками, другой – своими достоинствами – одинаково вызывали у него подозрения. Максенций был его зятем, но зарождающимся чудовищем, в котором проявлялись худшие склонности, полностью раскрывшиеся впоследствии, когда он захватил верховную власть. Впрочем, я не думаю, что это было бы абсолютным основанием для его исключения в глазах Галерия, если бы Максенций не раздражал его своей гордостью и высокомерием, доходившими до отказа подчиняться принятому тогда церемониалу по отношению к императорам и воздавать отцу и тестю почести, называвшиеся «адорацией». Такой характер одновременно внушал страх и ненависть. Константин, принц, как я уже описывал, приятный и наделенный прекрасными качествами, вызывал у Галерия другого рода беспокойство и подозрение: он считал, что, возвысив его таланты почетным титулом и властью, вооружит против себя соперника. Он презирал его отца, чью умеренность считал проявлением малодушия; и планы Галерия простирались не дальше, чем лишить Констанция империи, если только смерть не избавит его быстро от ненавистного соправителя. Поэтому он ни за что не стал бы усиливать его, назначив его сына цезарем. Ему нужны были цезари, обязанные ему своим возвышением, его ставленники, которых он мог бы держать в зависимости. По этим причинам он обратил внимание на некоего Севера, до того момента неизвестного в истории, и на своего племянника Даю или Дазу.
Суровый [Sévère], принявший имена Флавия Валерия, родился в Иллирии у неизвестных родителей и обладал нравами столь же низкими, как и его происхождение: любитель вина, танцев и всех прочих излишеств подобного рода, он превращал день в ночь, а ночь – в день. Галерий, представляя его Диоклетиану, приписывал ему заслугу верности в распределении сумм, которые тот доверил ему для раздачи солдатам. Я охотно поверю, что главной рекомендацией Сурового перед тем, кто возвел его на должность, была низость его характера, сулившая раба в пурпуре.
Даза был сыном сестры Галерия и, подобно своим предкам и самому дяде, в детстве пас стада. Незадолго до этого Галерий вызвал его ко двору и заменил его простонародное имя на Максимиан или Максимин: последнее имя утвердилось в истории, и мы всегда будем называть его Максимином. На монетах и надписях он именуется Г. Галерий Валерий Максимин. Он был тогда очень молод, необразован, невежествен, сохранял всю грубость своей страны и происхождения, склонен к пьянству и чрезвычайно суеверен. Впоследствии мы увидим, какие иные пороки разовьет в нем – или, по крайней мере, выявит – величие судьбы и вседозволенность верховной власти. Галерий не сомневался в слепой покорности племянника, которого он извлек из праха, чтобы возвести на трон. Но он ошибался, как покажут события.
Когда он устроил свою систему так, как ему казалось наиболее соответствующим его замыслам, он приступил к ее исполнению.
Сначала он напал на Максимиана как на самого легкого для свержения; и действительно, он сокрушил его одним ударом, угрожая развязать гражданскую войну, если ему не будет дарован титул Августа, который он так заслужил и которого устал ждать. Максимиан, хотя и привязанный к власти и величию, тем не менее уступил, и страх победил в нем честолюбие. Он даже принял титул Цезаря, который Галерий ему предложил, а тот, в свою очередь, с наглостью отправил к нему Сурового, чтобы облачить его в пурпур, даже не посоветовавшись с Диоклетианом.
После этой первой победы Галерий осмелился перейти ко второму натиску и отправился в Никомедию, чтобы попытаться сломить принца, которого всегда боялся и которого, несомненно, не одолел бы, если бы болезнь не ослабила того. Сначала он действовал довольно мягко и представил ему, что он стар (хотя Диоклетиану тогда было всего пятьдесят девять лет); что его здоровье не восстанавливается после тяжелой болезни, под гнетом которой он чуть не пал; что бремя правления его подавляет. Он привел ему в пример Нерву, который, согласно принятому тогда преданию (хотя мы в другом месте доказали его ложность), отрекся от власти и передал ее Траяну. Диоклетиан отверг эту мысль, найдя ее неприличной и совершенно для себя неподходящей. Но поскольку он был извещен письмом Максимиана о том, что произошло между ним и Галерием, то, чтобы попытаться удовлетворить дерзость честолюбца, уступив в чем-то, он выдвинул другой план и сказал, что ничто не мешает сделать титул Августа общим для четырех правящих принцев. Это вовсе не входило в планы Галерия, который стремился стать единоличным властителем и понимал, что никогда им не будет, пока Диоклетиан остается на своем месте. Поэтому он ответил, что следует придерживаться системы, установленной самим Диоклетианом; что согласие и так трудно сохранить между двумя равными коллегами, а между четырьмя оно становится совершенно невозможным. «Если же, – добавил он, – вы упорствуете в нежелании отречься, я знаю, как поступить; ибо не в моих намерениях вечно томиться на низшей должности и никогда не занимать ничего, кроме последнего места».
У Диоклетиана уже не хватало сил противостоять такому напору. Пример Максимиана еще больше ослабил его. Слезы потекли из его глаз, и, побежденный чувством, которое не заглушило ни его склонностей, ни разума, он против воли дал согласие, на отказ у него не хватило мужества. Он лишь настоял на том, чтобы выбор Цезарей был, как он сказал, определен общим решением четырех принцев. «К чему общее решение? – возразил Галерий. – То, что мы решим между собой, должно понравиться двум другим». Диоклетиан ответил, что их одобрение, несомненно, последует, поскольку нельзя назвать других Цезарей, кроме их сыновей, Максенция и Константина.
«Нет, – возразил Галерий, – я не хочу Максенция: это гордец, который уже бросал мне вызов, не имея никакого титула. Что же он сделает, когда окажется причастен к верховной власти?»
«Вам не в чем упрекнуть Константина, – сказал Диоклетиан. – Это приятный характер, сулящий правление еще более мягкое и умеренное, чем у его отца».
Галерий становился все смелее по мере того, как одерживал верх. Здесь он высказался совершенно ясно. «Значит, я