«Делайте тогда, как вам угодно, – сказал побежденный и измученный император. – Это ваше дело, раз вы берете на себя руководство империей. Пока власть была в моих руках, я заботился о том, чтобы государство пребывало в цветущем состоянии. Если с ним случится какая-либо беда, я не буду за это в ответе».
Когда все было таким образом решено и согласовано, Диоклетиан и Максимиан договорились совершить отречение в один и тот же день – первого мая, один в Никомедии, другой в Медиолане. Мы не знаем никаких подробностей относительно Максимиана, кроме того, что он сложил пурпур, облачил в него Сурового, присланного ему Галерием, и удалился в Луканию, в прекрасное поместье, пока беспокойный характер и обстоятельства не заставили его вновь устремиться к величию, от которого он отказался с сожалением, и предпринять попытки, которые, как мы увидим, завершились трагической смертью.
Церемония отречения Диоклетиана описана у Лактанция с должной подробностью.
Этот государь созвал собрание воинов на возвышенном месте в трех милях от Никомедии, где тринадцать лет и два месяца назад он возложил пурпур на Галерия и где в память этого события была воздвигнута колонна, увенчанная статуей Юпитера. Он торжественно прибыл на собрание в сопровождении своей стражи и там, проливая слезы, свидетельствовавшие о его слабости, произнес краткую речь. Он сказал, что возраст и немощи более не позволяют ему нести бремя империи; что он просит покоя после стольких лет трудов и усталости; что он передает верховную власть тем, кто обладает необходимой силой для исполнения ее обязанностей, и что вместо Констанция и Галерия, которые в результате его отречения и отречения Максимиана становились Августами, он назначит Цезарей.
Константин, которому тогда был тридцать один год, находился рядом с ним, и все собрание желало его возвышения. Никто даже не сомневался, что он будет удостоен этого звания, к которому его призывали как происхождение, так и заслуги. Поэтому все были удивлены, услышав, как Диоклетиан произнес имена Севера и Максимина. Удивление было так велико, что многие спрашивали друг друга, не сменил ли Константин имя. Но Галерий недолго держал собравшихся в этом сомнении и, протянув руку, взял за плечо Максимина, стоявшего за троном, и вывел его на виду у солдат. Тогда Диоклетиан снял свой пурпурный плащ и собственноручно возложил его на плечи нового Цезаря; после чего, как частное лицо, он вернулся в город, проехал через него в колеснице и сразу же отправился на родину, в Салоны.
Из этого рассказа, заимствованного у Лактанция, видно, что Диоклетиан отказался от власти лишь по принуждению и против своей воли. Но что доказывает в этом государе необычайную высоту и твердость духа, так это то, что, как я уже отмечал вначале, однажды приняв решение, хотя и неохотно, он оставался верен ему с непоколебимой стойкостью в течение девяти лет, которые ему еще оставалось прожить, не поддаваясь ни на представлявшиеся возможности, ни на пример и уговоры своего соправителя Максимиана, дважды возвращавшегося к власти. Всем известен прекрасный ответ, который он дал Максимиану и другим старым друзьям, уговаривавшим его выйти из добровольного затворничества и вернуть себе империю. «Если бы вы только могли видеть, – сказал он им, – овощи, которые я выращиваю своими руками в моем саду! Вы бы никогда не уговаривали меня вернуться на трон».
Тогда он осознал всю сложность науки управления и, без сомнения, признал по крайней мере часть ошибок, совершенных им во время правления. Те, кому он открывался, слышали от него признание, выраженное примерно в таких словах [5]: «Нет ничего труднее, чем хорошо управлять. Четыре или пять корыстных царедворцев объединяются и сообща строят ловушки, чтобы обмануть государя. Они показывают ему вещи в выгодном для них свете. Государь, запертый в своем дворце, не может сам узнать правду; он знает только то, что ему говорят. Он назначает на должности тех, кого следовало бы удалить, и смещает тех, кого следовало бы оставить. Одним словом, из-за заговора горстки негодяев добрый, осмотрительный государь с самыми лучшими намерениями оказывается обманут и предан».
Диоклетиан украсил свое уединение и пожелал, чтобы в нем сохранились следы его прежнего величия. Он построил великолепный дворец в четырех милях от Салоны, стены которого до сих пор почти полностью сохранились в Спалатро, городе на побережье Далмации, которому, возможно, дворец дал свое название. Часть зданий, отличающихся изысканностью и великолепием, также уцелела.
Я позабочусь изложить факты, которые мне еще предстоит рассказать о Диоклетиане после его отречения, по мере их появления в дальнейшем повествовании. Теперь же я должен завершить картину его правления и характера, добавив несколько штрихов, которым до сих пор не нашлось места.
Он сократил число преторианцев, подготовив таким образом почву для Константина, который их распустил. Похоже, Диоклетиан стремился ослабить этот корпус, возводивший на престол и свергавший столько императоров. Эта мера была для него тем более необходима, что, решив не жить в Риме, он мог опасаться волнений и мятежей в столице, от которой держался вдали. По той же причине он провел реформу и сократил городские когорты.
Он упразднил порядок шпионов, учрежденный императорами под названием Frumentarii, или хлебных надзирателей. Это были солдаты, чьей первоначальной функцией было распределять среди товарищей положенную им меру зерна; и поскольку это поручение давало им возможность знать всех солдат когорты или легиона, им было поручено изучать их характеры и доносить на тех, кого они сочтут склонными к мятежу и способными вызвать беспорядки. Затем их полномочия расширились, и им было разрешено наблюдать не только за легионами, но и за городами и провинциями, за любым движением или подозрением в мятеже и сообщать об этом ко двору. Отсюда проистекали бесконечные доносы, клевета на невинных, и многие погибали из-за ложных обвинений в государственных преступлениях, которым государи всегда слишком легко верили. Поэтому Диоклетиан заслужил всеобщее одобрение, распустив хлебных надзирателей; но он или его преемники заменили их агентами по делам, которые вскоре стали столь же грозными и пагубными.
Многочисленные законы Диоклетиана, включенные в Кодекс, свидетельствуют о том, как высоко ценили его мудрость в области законодательства – столь важной части управления – те, кто наследовал ему в империи. Г-н де Тиллемон упоминает один из этих законов, делающий честь справедливости государя. Некто Тавмасий выступил обвинителем против Симмаха, в доме которого он воспитывался с детства. Диоклетиан запретил принимать этот донос, назвав его несправедливым примером, недостойным благоденствия его эпохи [6].
В целом это был великий государь, возвышенный и обширный ум, умевший добиваться повиновения и даже уважения от тех, от кого он не мог требовать полного подчинения, твердый в своих замыслах и принимавший самые справедливые меры для их исполнения; деятельный и всегда в движении; заботящийся о продвижении достойных и удалении от себя порочных людей; внимательный к поддержанию изобилия в столице, в армиях, во всей империи. Но при всех этих достойных уважения качествах он мало знал искусство быть приятным, и хотя он гордился подражанием Марку Аврелию, ему было далеко до его доброты. Помимо жестоких гонений, которые он велел воздвигнуть на христиан, мы видели, что в целом его правление было суровым и тягостным для народов. Вся история упрекает его за высокомерие, роскошь, надменность. Его благоразумие перерождалось в хитрость и внушало недоверие и подозрительность [7]. Замечено, что общение с ним было ненадежным, и те, кого он называл друзьями, не могли рассчитывать на искреннюю и истинную привязанность с его стороны. Его характер во многом напоминал характер Августа: оба все относили к самим себе и были добродетельны лишь