Работа прокурором означала, что Митрохин принимал непосредственное участие в повторном подчинении украинского народа сталинской воле. Одной из самых странных сторон советской жизни была видимость законности, которой сопровождались репрессии. Все должно было делаться строго по правилам. Каждое дело следовало сначала открыть и заполнить все необходимые бумаги, прежде чем представить его Особому совещанию для вынесения приговора. Но все это было лишь фарсом. Исход был предрешен заранее. Задача сталинского прокурора состояла в том, чтобы доказать виновность, а не в том, чтобы выяснить, может ли человек быть невиновен. Прокуроры существовали лишь для того, чтобы узаконить расправу и заполнить бланки. И, подобно священникам, чекисты питали особую слабость к «исповеди» — признанию вины. Оно упрощало задачу, избавляя от необходимости искать улики. Обычно его добивались психологическим давлением, внушая человеку, что надежды нет и лучше сдаться. «В конце концов сознаются все», — говорили подследственным. Но при необходимости человеку могли всыпать «горячих», чтобы помочь перешагнуть черту и назвать сообщников.
Эта работа сделала Митрохина маленьким винтиком в машине сталинского контроля со всем сопутствующим насилием, пытками, запугиванием и доносами. Вот почему единственное, что он мог сказать впоследствии: «Я видел ужасы». Поскольку эти ужасы были неописуемы, он похоронил воспоминания о них в самом глубоком архиве собственного разума. Это были истории, которые он никогда не решился бы раскопать. Они вырывались на волю лишь по ночам, когда он состарился. Тогда они являлись ему в кошмарах. Это было его собственное «сердце тьмы» — кошмарное путешествие вверх по течению, к ужасам, на которые способно человечество. И все же в глубине души он знал: он не отвернулся от государства, творившего этот террор. Он не просто не отвернулся от него — он добровольно погрузился еще глубже в его чрево, когда ему представилась такая возможность.
Правда заключалась в том, что истинную суть этих ужасов он осознал лишь задним числом. То, что он не мог говорить об этом до конца своих дней, объяснялось не только увиденным, но и тем, что он сам был неотъемлемой частью происходящего. Настоящая история, которую ему было так трудно рассказать, заключалась в том, что пережитое не заставило его свернуть с выбранного пути. Двух лет хватило не только для того, чтобы насмотреться на кошмары, но и для того, чтобы Митрохин доказал свою полезность. И вскоре к нему обратились. Ему предложили стать частью не просто милиции, а чекистов.
11.
В самое чрево.
Когда Митрохин вернулся в столицу, Москва постепенно возвращалась к жизни после изнурительных военных лет. Повсюду еще царила нужда, жители ютились в крошечных квартирах недавно отстроенных домов, продолжала действовать карточная система, но в воздухе уже витало ощущение того, что страна готова возродиться из руин. Да и сам Митрохин теперь твердо стоял на пути к тому, чтобы стать настоящим Чекистом — сотрудником ведомства, которое в те дни официально именовалось МГБ, Министерством государственной безопасности. В 1946 году для подготовки к новой роли его направили на ускоренный двухлетний курс в столичную Высшую дипломатическую школу — срок обучения сократили из-за острой нехватки дипломатов и разведчиков.
Сам Митрохин полагал, что предложение о службе он получил благодаря своему уму и способностям. На самом же деле из-за военных потерь в разведке образовался кадровый голод, и возникшие бреши требовалось срочно закрыть. Поступать на службу предлагали даже тем людям, которых в обычное время сочли бы неподходящими — и которые, возможно, совсем не годились для такой работы.
Несмотря на весь террор и ужас, он добровольно согласился пойти на службу в тайную полицию. Почему? Разумеется, он был патриотом. Он не воевал, и, возможно, испытывал из-за этого легкое чувство вины, но твердо решил стать частью будущего. Патриотизм и служение государству были отличной официальной версией, пусть и не раскрывали всей правды. Причастность к тайному миру тоже давала ощущение власти. Осознание того, что ты принадлежишь к элите, а не к простым смертным. К этому примешивался и инстинкт самосохранения. В мире, где бесправный человек в любой момент рисковал стать жертвой чьего-то доноса, безопаснее было находиться внутри системы, а не снаружи. Органы безопасности были огромны, они насчитывали сотни тысяч человек. Даже на самой низшей ступени — в лагерной охране и конвойных войсках — люди имели власть над теми, кого стерегли. Поднимаясь выше, вы сталкивались с контрразведкой, которая выявляла инакомыслие среди населения. И, наконец, на самой вершине находилась элита внутри элиты — те, кто ездил по всему миру и шпионил в пользу Советского Союза. И именно эта дверь, как ни удивительно, распахнулась перед Митрохиным, которому едва перевалило за двадцать пять.
Была и еще одна причина согласиться на эту работу, в которой нелегко было признаться себе самому. Примерно в то время он познакомился с Ниной Михайловной. Они с Ниной казались необычной парой. Она была на два года моложе и гораздо общительнее. Стройная, со светло-русыми кудрями, она была поразительно красива. К тому же умна — училась на врача. Работа в разведке сулила высокий статус и поездки за границу — а это наверняка было именно то, чего подобная женщина ждала от мужа. Это была престижная должность, куда более завидная, чем служба в обычной милиции или прокуратуре. Существовали и привилегии: улучшенное жилье, спецпайки и медицинское обслуживание для них самих и семьи, которой они со временем обзаведутся. Рядовой штабной сотрудник органов безопасности получал в два-три раза больше врача, инженера или учителя. Так, по целому ряду причин, Митрохин примкнул к делу Чекистов.
Большинство выпускников Высшей дипломатической школы направлялись на дипломатическую службу, а не в разведку. Их обучали иностранным языкам, праву, протоколу, международным отношениям и заветам Ленина и Маркса. Как ни странно, в учебную программу все