Улыбка Каэрора меркнет. Он разглядывает человека в повязке на глазах, словно взвешивая решение.
— Надеюсь, что нет, — произносит он наконец. — Потому-то мы и идём наружу. Есть способ узнать, но здесь его не применить.
После этого Каэрор возобновляет разговор с Джедефом. Тихо и мягко, по-прежнему почти неслышно для меня. Я улавливаю отрывки: Джедеф рассказывает о своей жизни, о семье. О каком-то побеге. В голосе мужчины слышна печаль, и не раз он обрывается. Что бы он ни говорил — это достаточно личное, и я ловлю себя на том, что стараюсь не прислушиваться, несмотря на любопытство.
Ущелье начало сужаться, и наконец впереди из полутьмы проступает его скалистый конец. Каэрор не останавливается, продвигаясь вперёд, пока проход не становится почти непроходимым. Тогда он приседает.
— Туда, — говорит он мне, указывая на едва достигающий пояса лаз.
Я смотрю на дыру. Такую маленькую, такую потерянную в тени, что я бы, пожалуй, сам её не заметил. — Как он туда протиснется? — спрашиваю я, имея в виду Джедефа.
— Придётся ползти на коленях. Мы не будем торопиться. — Он что-то бормочет мужчине по-ветусиански, затем подводит его к лазу и помогает опуститься на колени прежде, чем тот ударится головой о камень. Я приседаю и смотрю вслед. Неуклюжее, шаркающее движение быстро растворяется в непроглядном мраке тоннеля.
— Кроме Канала, это единственный выход из Кабра. — Каэрор заметил моё выражение лица и терпеливо объяснил, прежде чем опуститься на колени и исчезнуть вслед за мертвецом. Явно ожидая, что я последую за ним, что бы я ни чувствовал.
Я жду ещё несколько секунд. Не то чтобы от страха. Просто последний раз я был в таком тесном тоннеле более четырёх лет назад, и тогда весь путь проходил под водой.
Призрак моей младшей сестры застилает мне взор. Боги. Я так долго не думал о ней. Я слишком редко её вспоминал.
— Вис? — Голос Каэрора, приглушённый и искажённый.
Я проглатываю миг скорби, опускаюсь на колени и ползу за ним в темноту.
МЫ ПОЛЗЁМ СКВОЗЬ АБСОЛЮТНЫЙ МРАК ДОЛГИЕ МИНУТЫ, я нащупываю путь вперёд, следуя за звуком скольжения и шуршания Каэрора. Тоннель ни разу не оказывается настолько низким, чтобы нам пришлось лечь на живот, однако несколько раз моя голова болезненно задевает острый камень. Каэрор предупреждает меня о резких поворотах спокойным, чётким голосом. Привык к этому пути, подозреваю.
Немалым облегчением стало для меня то, что я различил очертания собственных рук перед лицом; ещё минута — и мы уже карабкаемся наружу через расселины и выступы низкой пещеры. Яркий, природный свет заливает вход, и я жадно впиваюсь в него взглядом. Удушливый, едкий воздух, к которому я в значительной мере успел привыкнуть, здесь, наверху, ощутимо хуже. Резче и гуще. Но в знакомости того, что я вижу, в относительной обыденности происходящего это жжение — лишь досадная мелочь.
— Вот и всё. — Каэрор произносит это на Общем языке, протягивая руку и помогая мне выбраться через последний узкий проход. Джедеф уже стоит снаружи, на солнце. Я щурюсь и прикрываю глаза ладонью, выходя в ослепительную белизну. Брат Ульцискора ждёт, пока я не выпрямляюсь, и протягивает мне длинный тяжёлый плащ, спрятанный меж камней. — Теперь пойдём гуськом. Расправь это и тащи за собой волоком. Оба смотрим в небо. Как при Соливагусе. Увидишь движение — скажи мне.
Я едва слышу его. Полуденное солнце обрушивается на океан белого песка. Горячий, сухой ветер метёт по барханам пустыни, простирающейся перед нами. Обнажённая кожа сразу и болезненно чувствует этот жар. Он ни в коей мере не похож на то объятие, каким был зной на Суусе в летние месяцы. Это — нападение. Сухое, беспощадное, мгновенно невыносимое.
Вдали, в долине внизу, рассечённой надвое блеском извивающейся реки, высится огромная чёрная пирамида — она блестит, мерцает и дрожит в мареве зноя.
— Это Дуат, — тихо говорит Каэрор, проследив за моим взглядом. — Город Конклава.
— Я видел его прежде. — Я смотрю на пирамиду, нехотя перебирая в памяти воспоминание. Становлюсь всё увереннее.
— Сомневаюсь.
— Нет. Я уверен. — Те сюрреальные мгновения на навмахии выжжены в моей памяти. Стило у горла Эстевана. — Не это самое. Но там была пирамида — точно такая. Мост через весь гавань со статуями вдоль него. И волны — огромные. Как при Соливагусе. — Последнее осознание приходит ко мне лишь в тот самый момент, когда я это произношу.
Удивлённое молчание. — Есть ещё один город там, где мог бы быть Катен. Похожий на Дуат. Я никогда там не бывал, но слышал описания. — Он бросает неуверенный взгляд на далёкую пирамиду, потом снова на меня. — Где же ты это видел?
— Лишь мельком. Я попал под удар Ангвиса в прошлом году. У них было какое-то странное оружие, воздух начал вибрировать, и я… увидел. — Подробности я намеренно опускаю. Теперь, когда связь установлена, думать об этом дальше не хочется.
Каэрор изучает меня. Хочет знать больше, я чувствую, однако видит моё нежелание говорить. — Я хотел бы услышать подробности позже, если ты захочешь рассказать, — произносит он мягко. — Но пока, полагаю, у тебя самого есть ещё немало вопросов?
— Самую малость, — соглашаюсь я с кривой усмешкой, благодарный за возможность уйти от темы. Когда мы трогаемся по песку, Каэрор снова ведёт Джедефа, и мой взгляд переходит на него. — Ты сказал, что вложил в него Волю, чтобы вернуть его к жизни.
— Именно так.
— Но… боги. Что происходит, если ты теряешь его из виду? — Поддерживать имбуирование объекта означает сохранять точный мысленный образ его формы: небольшие отклонения допустимы, однако значительные изменения нужно наблюдать воочию, чтобы не утратить имбуирование. Непрестанно меняющийся силуэт человеческого тела наверняка относится ко второй категории.
— Ничего. Разум иунктуса берёт на себя значительную часть когнитивной нагрузки. Они поддерживают его сами, изнутри.
Я смахиваю каплю пота, уже изнемогая под неотступным жаром дня. Песок рассыпается мелкими белыми волнами от наших шагов, когда мы перебираемся через гребень бархана и начинаем спускаться по другому склону, скрывая позади себя долину и чёрную пирамиду. — Но… это твоя Воля, — говорю я наконец, давая понять свою растерянность. Это один из краеугольных камней имбуирования: только сам имбуирующий