Снова комок в горле. Я одариваю её слабой улыбкой, хотя она не видит её — её взгляд остановился на каирне неподалёку.
— Твой отец? — спрашиваю я.
Она просто кивает.
Мы подходим. Тара кладёт руку на камень у входа, словно лаская его. — Он пожертвовал собой ради меня.
— Он был твоим отцом.
Она медленно кивает. — Он был моим отцом, — повторяет она тихо. — Ты бы ему понравился. Боги. Он бы полюбил тебя за то, что ты сделал.
Я смеюсь. — Если он был хоть немного похож на моего отца, он бы полюбил любого, кто готов сражаться за его народ.
— За наш народ, — рассеянно поправляет Тара.
Я смотрю на неё. Киваю.
— За наш народ, — тихо соглашаюсь я.
РУАРК СОДЕРЖИТСЯ В ТОЙ ЖЕ ХИЖИНЕ, ЧТО И Я, В первый визит в Каэр Арас. Надёжно, но чисто, не слишком неудобно. Я не уверен, стоит ли удивляться этому. Он причинил этим людям столько боли. По его приказам погибли сотни их родных и друзей, опустошена округа.
Я знаю, что они не простили его. Осыплют презрением и насмешками, когда придёт время вынести приговор. Но они не мелочны. Они лучше этого, и я неожиданно горжусь тем, что принят среди них.
Меня впускают незадолго до рассвета два стражника, которые отвешивают мне глубокие почтительные поклоны, прежде чем запереть дверь за мной. Я один, как того просил Руарк, хотя Тара была недовольна моей уступкой. Я буду осторожен, но не могу представить, что мне грозит какая-либо опасность.
— Сереброрукий. — Друид сидит в углу, черты скрыты в тени. []Раннее утро, но мой приход явно не разбудил его. Голос спокоен. Почти насмешлив, хотя совсем без издёвки.
— Как вы догадались?
Тихий смешок. «Шутишь, но трудно не узнать попутчика». Он делает шаг вперёд, в свет. Руарк старше меня, но не настолько, насколько я ожидал — самое большее лет на десять, и это я определяю лишь по усталости в его глазах. Гладко выбритый, смуглый и поджарый, мышцы рельефно проступают под татуировками. На шее одиночный железный торк, завершения — затейливые трискели, похожие на те, что на кайрне моего отца и в Форнаксе. Символы слабо светятся в моём восприятии. Наполненные. Его привлекательность портят шрамы, тянущиеся по левой стороне лица — от щеки до того места, где должно быть ухо. Он касается этой массы. «“Проход в Луцеум требует пошлины для подтверждения законности”. Знал ли ты, что именно поэтому Старые пути гласят, что властвовать могут лишь незапятнанные? Даже спустя всё это время». Он рассеянно качает головой. Скорее задумчиво, чем горько.
Я смотрю. Узнаю слова прежде, чем успеваю осознать язык. Древний ветусианский, начертанный над теми символами за Лабиринтом. Теми, куда я вложил руки, пытаясь спастись. Теми, что стоили мне руки.
— Кто вы? — Я не знал, чего ожидать, но не этого.
— Меня звали Каэрор. — Он произносит это на Общем, резко звучащем для моих ушей после столь долгого времени. — Я оказался здесь почти восемь лет назад — так же, как ты.
Мне требуется мгновение, чтобы осмыслить это. Перевести слова на язык, которым я теперь думаю.
Затем — озноб. Я вижу сходство. «Ты брат Ульцискора», — выдыхаю я, тоже на Общем.
Руарк замирает. По-настоящему ошеломлённый. — Ты знал его? — Первый раз за всё это время он выглядит не полностью владеющим собой.
— Это он… — Я умолкаю, беспомощно махая рукой перед лицом необъятности попытки объяснить все события, что привели меня сюда. — Он послал меня в Академию расследовать твоё убийство.
Мимолётная тень печали. Руарк сглатывает. Кивает, собираясь с духом. — Да. Что ж. Я предполагал, что другие версии меня не выжили. Я никогда не мог сделать ничего подобного. — Он указывает на мою мерцающую руку. — Во многом мне повезло. Если бы они выжили, я, возможно, никогда не узнал бы правды. Меня бы преследовали. Как мне пришлось делать с тобой.
Он оставляет последнее повисеть в воздухе.
— Почему? — Я не скрываю растерянного недоумения перед этим признанием. — И почему ты сдался сейчас, после всего этого?
— Я сдался, потому что всё изменилось. Одна из твоих копий совершила ужасную ошибку, Серебряная Рука, и стало необходимо, чтобы мы поговорили. Любой ценой для меня. — Он подносит руки к горлу и снимает торк. Протягивает мне. — Что до остального? Ответы, если ты готова их принять. Правда о войне, которую мы ведём, и причины того, что мне пришлось сделать. И того, что ещё предстоит сделать.
Я смотрю на него. До сих пор я был спокоен, но этот человек принёс столько разрушений, столько смертей в мир, который даже не является его собственным. Я думаю о всех телах, лежавших рядом с телом моего отца, всё ещё ожидающих погребальных обрядов. О сотнях мужчин и женщин, которых, как я теперь знаю, перебили в окрестных деревнях. Он пришёл в Луцеум, это место, которое я успел полюбить, и попытался разорвать его на куски.
Я наклоняюсь и беру торк из его рук. Поднимаю, чтобы рассмотреть в моей серебряной руке. Вблизи нет никаких сомнений в мягком свечении наполнения.
Одним сжатием я его сминаю.
— НЕТ! — Крик вырывается из горла Руарка, и он бросается вперёд, удержанный оковами. Свет наполнения гаснет в смятом металле у меня в руке, трискели едва узнаваемы. — Зачем?
— Я не знал, чем это было, Руарк. Ловушкой или чем-то, что и вправду просветило бы меня. В любом случае я никогда бы его не надел. — Руки дрожат от гнева, но голос холодный и спокойный. — Я готов, со временем, выслушать твою историю. От тебя. Но не сегодня ночью. Ещё не сейчас.
Руарк хмурится. — Почему нет?
Я поднимаю смятый железный торк. Делаю паузу, давая ему осознать это зрелище. — Потому что сегодня ночью я не могу гарантировать, что не сделаю то же самое с тобой.
Я разворачиваюсь и иду к двери.
— Драои. Не говори им, кто ты такой, Серебряная Рука. Не говори никому, кто ты есть на самом деле, иначе можешь оказаться виновным в куда худшем, чем несколько сотен мертвецов. — Он кричит мне вслед.