Всеволод Шипунский - Грех матушки Марии (СИ). Страница 2


О книге

Батюшка откушивал со всей серьезностью, истово, иногда с улыбкой поглядывая на матушку. Матушка не садилась есть с ним - она всегда делала это заранее, а только не отрывала от него умилительного взора.

Потом шли пироги с вязигой и вторая стопка настойки; на закуску матушка ставила холодец из свиных ножек и домашней свиной колбаски, обжаренной на смальце.

- Свинья-то добрая была, - говорила матушка, подкладывая батюшке на тарелку. – Толстая да здоровая была Хавронья... Кровяной колбаски не подать ли? с гречей... Глядишь, батюшка, и сам потолстеешь. А то вон в приходе говорят: и чего это батюшка наш такой худой да дохлый... Читает «за здравие», а вид у него такой, что получается «за упокой». Не кормит его, бают, матушка...

- Экий вздор несут! – возмущался отец Феофан.

- Ты закусывай, закусывай, батюшка! Не переживай... Потом отдохнёшь, и в баньку пойдём, - на распев, с намёком говорила матушка. И батюшка смирялся.


*     *     *

На улице, за воротами трое поповичей да соседский мальчишка Петька, сын купца Дёмина, играли в «чижа». Петька проигрывал, злился, и от этого безбожно жульничал: натягивал шаги, а то и незаметно чижа сдвигал. Гришаня, старший попович, держал себя флегматично, как и подобает взрослым парням, и всё больше молчал да улыбался. Маленький Проша, похожий на ангелочка, тоже суетился, хотел играть наравне со всеми, но по чижу битой не попадал и плакал. 

- Мой кон! – обрадовался белоголовый шустрый Васятка, средний из сыновей. Синими глазами он походил на батюшку, а  расторопностью да бедовостью на матушку. Примерившись, он сверху залепил битой по острому концу чижа, и тот взвился так, что все задрали головы.

- Ох, тудыть твою! – охнул Петька.

Чиж, крутясь в воздухе, как юла, полетел сперва вдоль забора, а потом как-то резко – точно, что чиж - юркнул вниз, за забор, в крапиву.

- Лезь, Петька! – захохотал Васятка. – Считай шаги.

- Больно надо, - хитрому Петьке играть уже надоело. – Ты запулил в крапиву, ты и лезь... Как я буду шаги мерить через забор-то?

-  Лезь, лезь, тащи чижа. А не то будешь кол из земли тащить. Хитрый ты, Петька!.. Я вон в овраге вчерась лазал, в осоке да в тине – и ничего, не отказывался.

Петька Дёмин и вправду был хитрым мальчишкой, весь в отца, всё старался вывернуть себе на пользу, а братьев обмануть.

- Подумаешь, в воду... Вода не крапива!

Нехотя подойдя к забору, он поплевал на руки, подтянулся и уселся на краю. Снизу, с той стороны, к нему тянулись зелёные, выше роста, стебли крапивы. Прыгать туда не хотелось, и Петька стал глазеть по сторонам...

- А вона ваша мамка с батюшкой, - углядел Петька и спрыгнул обратно. – Кажись, в баню пошли... Айда в окошко смотреть?

- Зачем это? – удивился Гришаня.

- А я по субботам завсегда хожу глядеть, как тятька с мамкой в бане парятся... Голые, смехота!.. А то ещё тятька мамку на полке голую разложит, сперва веником отхлещет, а потом как взначнёт еть!..

- Еть?.. Как это? – заинтересовался шустрый Васятка, который слово это уже слыхал, но не придавал ему какого-то смысла.

- Неча болтать, коли не знаешь, - усмехнулся старший Гришаня. – Не вашего это ума...

- Как еть, Петька?.. Расскажи, - приставал любопытный Васятка. Он никак не думал, что «еть» нужно в бане.

- Да вот так! - хохотал Петька, который, оказалось, уже знал все взрослые тайны. – Положил он мамку на живот, пару как поддал, и давай её веником хлестать!.. И по спине, и по заднице - по всему... Мамка лежит, вся красна стала, а у тятьки уже висит!.. – Петька округлил глаза и показал рукой. - Чуть не до скамейки...

- Чего висит-то? – неугомонный Васятка хотел понять всё.

- Чего висит? – как эхо повторил белокурый ангелочек Прошка. Хладнокровный Гришаня понимающе хмыкнул.

- Чего-чего?.. Вот обалдуи поповские, – веселился Петька, чувствуя своё превосходство. - Х...ще висит!.. Писюны-то у вас есть, чудики?

- А, есть... – отозвался Васятка. – А я думал... Ну, и дальше что?

- Ну вот, - округляя глаза, заговорил Петька. – Висит он, значит, у тятьки-то, а он его в руку вот так взял, зажал, да на мамку и сел верхом, прям ей на задницу... Она ничего, молчит... А он его мамке ка-ак всунет!.. да как начнёт еть! – и Петька задвигал бёдрами.

-  Врёшь! – усомнился Гришаня. – И ты видал?!

- Да провалиться мне!.. Сто раз видал... Да сами вон идите поглядите, – он мотнул головой на ихнее подворье, - кто вам не велит?

Братья переглянулись.

- Ну, пошли, что ли, глянем? – спросил любопытный Васятка, смотря на старшего брата. Тот почесал в затылке...

- Грех это, наверное...

- Да мы чуток!.. - прыгал Васятка. – Мамку голу поглядеть охота.

- Ещё бы! – загорелся Петька. – У вашей мамки жопа-то!.. – он развёл руки на всю ширину и тут же, приплясывая, завёл срамную частушку:

- Расскажи-ка, тятя, мне,

Куда ездят на коне

Голышом да без узды -

Далеко ли до пя-яязды-ы?

- Тихо ты, охальник!.. – строго прикрикнул Гришаня, которому тоже хотелось взглянуть на это чудо. – Тятя, ежели узнает... не знаю, что и сделат с вами. ...Ладно, пошли.

И братья, а вслед за ними и Петька, гуськом зашли в калитку и вдоль база со скотиной, тихо и пригибаясь, стали пробираться к баньке.

Банька у отца Феофана была добротная, ещё почти новая, жёлтевшая свежими брёвнами в закатном солнце. Небольшое единственное окошко её было обращено на огороды...


*     *     *

- Хорошо банька протопилась, - благостно говорила матушка, войдя в предбанник и раскладывая на скамье чистое бельё, полотенца и простыни. – Жар какой! И березовым духом пахнет... Чисто в раю.

- Ну, ты молодец у меня, Мария, - подобрел и отец Феофан. – И обед сварила, и баньку протопила. Хозяюшка моя!.. – он ласково огладил её рукой, и матушка вспыхнула от радости. Батюшку своего она любила с большой страстью.

- Разоблачайся, батюшка... Сейчас в первую голову тебя попарю. Не на шутку пропарю - держись!.. – смеялась матушка. – А опосля уж ты меня... Да снимай ты с себя всё – чего тут стыдиться-то?.. Ты, миленький, в бане али где?

Отец Феофан стянул сапоги, портки, смущаясь, снял исподнее и встал во весь рост.

Худое белое тело с длинной чёрною бородою, похожее на иконные образы святых, предстало перед матушкой. Длинный белый уд свисал внизу из чёрных зарослей. И только глаза были не строгие, как на иконах, а смотрели смущённо, ласково. «Миленьки мой! – затопило её нежностью. – Тонкий-то весь какой, любый...» Ей захотелось обнять батюшку, даже не руками, а всем своим широким большим телом, вобрать его в себя, укутать...

- Иди, батюшка, поддай парку... Сейчас вот разденусь, да и начну тебя парить, - матушка со спокойным достоинством принялась раздеваться, искоса поглядывая на батюшку, проверяя, смотрит ли он, нравится ли она ему. - Да поддай-то не водой!.. Ты кваску плесни, Николаша. Хлебный дух будет добрый!..

Перейти на страницу: