На ограниченный срок
Пенг Шеперд
— Вы впервые подаете заявку на перевод? — спрашивает мой собеседник.
— Во второй раз, — отвечаю я.
— Почему первую заявку отклонили?
— Они просто хотели, чтобы я еще немного поработал в своем нынешнем отделе. — В комнате теплее, чем можно было ожидать от помещения, целиком сделанного из металла и стекла, и я слегка ослабляю галстук. — Чтобы убедиться, что я действительно этого хочу.
— И как долго вы уже работаете в своем нынешнем отделе?
— Пять лет.
Собеседник кивает и что-то записывает. Я улыбаюсь, ободренный.
— Вы предпочитаете собак или кошек? — спрашивает он.
— Мне нравятся и те, и другие.
— Боитесь замкнутых пространств, высоты или положения вниз головой на высоте?
— Со всем в порядке.
— Готовы ли вы распространить действие вашего текущего Соглашения о неразглашении на разговоры, которые могут произойти во время осознанного или неосознанного сновидения?
— Готов.
— Чувствительны ли вы к запаху лаванды или майонеза?
— Э-э. Нет. Ни к тому, ни к другому.
Мы проходим остальной список. В нем пятьсот вопросов, на некоторые из которых требуется развернутый ответ, а в одном случае — демонстрация фокстрота. Не скажу, что я рекордсмен среди кандидатов, но я, безусловно, крепкий середняк. Достаточно крепкий, чтобы заслуживать серьезного рассмотрения.
— Можете ли вы назвать хоть одну причину, по которой вам мог бы быть отказано в переводе в другой отдел?
— Ни одной, — отвечаю я.
Наконец собеседник щелчком закрывает свою папку.
— Думаю, у меня есть все необходимое, — говорит он, поднимаясь со стула.
Я тоже встаю. — Спасибо за возможность.
— Спасибо вам за то, что остаетесь ценным членом команды Oracle Marketing Solutions, Inc.
Он пожимает мне руку.
— Мы свяжемся с вами.
На следующий день после собеседования о переводе у меня сороковой день рождения, и Тереза пригласила нас к себе на барбекю, чтобы насладиться последними неделями чикагского лета. Мы с Майей на кухне укладываем холодильник-сумку, а Опал ищет в прихожей свои очки и ласты.
— И нарукавники достань, солнышко, — кричит ей Майя, протягивая мне упаковку хот-догов.
— Но они уже не налезают! — кричит в ответ Опал.
Мы с Майей переглядываемся со знающим видом и улыбаемся. Опал — первоклассница и начинает тянуться вверх, как сорняк, — кажется, к концу сегодняшнего вечера она вырастет еще на дюйм, — но все же новые нарукавники мы купили ей только в начале июня.
— Знаешь, Майкл считает нарукавники крутыми, — говорит Майя, направляясь в коридор. — Он жалеет, что у него их больше нет.
— Майклу тринадцать, — дуется Опал. — Когда мне будет тринадцать, чтобы мне их больше не носить?
Мы едем на двух машинах, чтобы Майя могла раньше увезти Опал домой, если та устанет. Я поднимаю холодильник на крыльцо, а Опал звонит в звонок. Сквозь стекло мы видим, как Тереза с сыном Майклом машут нам, приближаясь к двери.
— Поздравляю! — сияет Тереза, открывая дверь и обнимая меня. — Ты официально старик!
— Эй, да ты на три года меня старше. А это что делает тебя? — спрашиваю я.
— Мудрой, — говорит Тереза, грозно помахивая пальцем, и Майя смеется. — Это делает меня мудрой.
— Пошли, — говорит Майкл Опал. — Яйца в гнезде в розовом кусте наконец вылупились!
— Вик сегодня не сможет прийти, — говорит мне Тереза, пока мы идем за детьми через дом в задний двор. — Они с Саймоном собираются попробовать семейную терапию, и сегодня после обеда — единственное свободное окно у терапевта на этой неделе.
— Ничего, — говорю я. — Я рад, что они идут. В последнее время между ними, кажется, стало немного напряженнее.
— М-м, — сочувственно хмыкает Тереза.
На улице мы разжигаем гриль и садимся за стол на прохладном настиле, чтобы поболтать. Опал и Майкл — в другом конце двора. Она потягивает яблочный сок из холодильника Терезы, а Майкл что-то показывает ей на земле, наверное, одну из выброшенных скорлупок птенцов.
— Он так хорошо к ней относится, — замечает Майя, глядя на них. — Такой взрослый для тринадцати лет.