Когда-нибудь, возможно - Онии Нвабинели

Пока мой муж умирал, я пыталась выковырять форму для льда из дальнего угла морозилки. Исключительно потому, что мне понадобился перерыв: я устала наговаривать ему голосовые, попрекая неспособностью предупреждать об опозданиях. Это воспоминание и множество других событий сплелись в плотный кокон вины, в который я закуталась на долгие недели после его смерти.

Поэтому – раз уж у нас тут поток откровений – вам стоит знать о моем муже следующее:

1. Он был любовью всей моей жизни, несмотря на привычку пропадать и не отвечать на звонки.

2. Я – да и все остальные – были уверены, что он вполне счастлив. И это важно, поскольку…

3. Накануне Нового года он покончил с собой.

А вот что вам следует знать обо мне:

1. Это я его обнаружила.

Бонусный факт:

Нет. У меня не все хорошо.

Я где-то читала, что расставание ощущается так же, как смерть партнера. В той статье это называлось «чувством тяжелой утраты». Нечто общее действительно есть – спонтанные слезы, отчаяние, острое желание вжаться лицом в одежду любимого человека и вдохнуть его запах, – но в целом сравнение некорректное. Брехня. Может, и благонамеренная, но все же брехня. Ясное дело, смерть хуже расставания. При любом раскладе. Разве может быть иначе?

Если партнер умер, у него не потребуешь список причин, почему развалились ваши отношения. Залогинившись в «Инстаграме» [1], чтобы украдкой заглянуть в его профиль, ничем себя не потешишь: ни обновлений, ни свежих лиц, ни впечатлений, полученных без вашего участия. Ваш любимый человек застрял в прошлом. Не будет больше рецидивов, этих внеплановых, пронизанных ностальгией ночей страсти, что сопровождаются щемящей утренней неловкостью, когда пытаешься отыскать свои вещи и внезапно понимаешь: на джинсах дыра, а подмышки у тебя не бриты вот уже три недели.

Но хуже всего в смерти то, из-за чего это сравнение смехотворно, едва ли не жестоко: нет и доли вероятности, что вы вновь наладите отношения. Смерть не дает вторых шансов. Больше никаких пьяных звонков, перерастающих в часовые разговоры о прошлом, которые заканчиваются воссоединением – бурным примирительным сексом, таким, что иногда буквально каменеешь от накрывающих флешбэков. Одним лишь поцелуем такие вопросы не решаются.

Смерть обрекает вас на бесконечную боль.

После смерти любимого человека наступает период неверия, упрямства, нежелания принимать эту новую действительность, в которой вы оказались. Увертюра перед истинным Отрицанием, которое провоцирует всякий бред и заявления вроде «Это неправда» и «Только не ты. Это кто-то другой».

Первые два дня после смерти Квентина я провожу, расхаживая по дому, то и дело отдергиваю шторы, наблюдая за вереницей визитеров, которых разворачивают на входе, и уклоняюсь от объятий родных, которые, после того как у полиции иссякли вопросы, начинают задавать собственные.

«Как такое могло случиться, Ева?»

«Он ходил к врачу, Ева?»

«Но ты же видела его в тот день, разве нет? Как он себя вел, Ева?»

Ева, Ева, Ева. Мое имя превращается в ругательство. У меня нет ответов на их вопросы.

Когда я узнаю, что будет вскрытие, лопается эмоциональный скотч, до того мешавший мне развалиться на части. Словно чахоточная леди из викторианской эпохи, я отказываюсь покидать постель. Вот так я здесь и оказалась. Я больше не могу тосковать по нему как прежде, словно все это не навсегда. Я больше не торчу в том ужасном чистилище. Квентина больше нет. Дома стоит тишина, не хватает звуков, которые он производил. Он не вернется. Осознание хлещет меня по щекам, бьет как обухом по голове – вновь и вновь.

Можно было просто взять и расстаться со мной. Но Квентин, как всегда, выбрал куда более основательный подход к делу.

В фильме «Беги, Лола, беги» – одном из любимых фильмов Кью [2], который полюбила и я, – Лола, красноволосая героиня, бежит по улицам Берлина, пытаясь добыть невообразимую сумму денег и выручить из беды своего бестолкового бойфренда Мэнни. Бежит она, поскольку у нее есть всего двадцать минут, чтобы достать наличные. За время этого безумного забега во имя спасения мужчины, которого ей, честно говоря, стоило бы бросить на произвол судьбы, она то и дело сталкивается с разными незнакомцами. Лучшее в этом фильме – и одна из причин, почему Кью в него влюбился, – это то, что нам, зрителям, на быстрой перемотке показывают будущее тех, кого Лола встречает на своем пути. Нам демонстрируют последствия мимолетных столкновений Лолы с этими людьми, и зачастую это милые или печальные истории. Это чудесный фильм, и смотрели мы его не раз, и нам не надоедали ни сомнительный образ Франки Потенте, одетой по моде девяностых, ни ощущения, возникавшие с началом титров: вымотанность – будто мы сами пробежали не меньше Лолы – и в то же время благодарность.

Я вставляю побитый жизнью диск с «Беги, Лола, беги» в DVD-плеер (Кью настаивал, что диски и стриминговые сервисы вполне способны сосуществовать в гармонии) и гоняю фильм по кругу. И представляю варианты альтернативного будущего для нас с Кью – будущего, где он остается в живых, как и следовало. В моих фантазиях предстают обычные сцены семейной жизни, какие рисует в своем воображении почти любая семейная пара: отпуска и дни рождения, домашний ремонт и карьерные взлеты. Но чаще всего я мечтаю о простых вещах – о том, как кто-то из нас берет отгул по болезни и мы проводим весь день в постели, или как мы боремся с пауками, которые развесили всюду свою паутину, словно полноправные жители дома. Ради будущего, которое состоит из таких моментов, я готова содрать с себя кожу заживо.

Я сверлю взглядом затылок Лолы, сворачивающей за угол, и игнорирую свою сестру Глорию: та стоит возле кровати с тарелкой еды, которую я не собираюсь есть.

– Ева, – говорит она, – ты, кажется, шестой раз за сегодня это смотришь.

Сестра не повышает тон. Этим тоном она усмиряла сотни детских истерик и наводила тишину в