Анастасия Евстюхина
Крысы плывут по кругу
Всем отважным маленьким пловцам, погибшим в лаборатории № 15, посвящается…
Даше Б., чуткому и терпеливому человеку, сопровождавшему меня на всех этапах подготовки кандидатской диссертации.
Полине В., самоотверженно помогавшей мне ставить эксперименты.
Веронике Травкиной, Юлии Барановой, Кате Тымченко; тем, кто шел со мной бок о бок до диплома, и тем, кто до него так и не дошел; тем, кто окончил аспирантуру, и тем, кто ее бросил; чем бы вы сейчас ни занимались, надеюсь, это приносит вам радость.
Человек осужден быть свободным.
Серия «Имена. Российская проза»
© Евстюхина А., 2025
© Оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025 Издательство АЗБУКА®
Глава 1
Прежде был только звук.
Хрясь!
Будто ломается ветка. Будто яблоко падает на асфальт с десятого этажа. Сплющивается. Выстреливает соком.
Хрясь!
Когда у нее впервые хватило решимости повернуться и посмотреть, Наташа поняла: Мартин недостаточно точно описал казнь Нэда Старка через отсечение головы [1]. Блямк. Последняя нота страшного звука. Тихое уточнение. Punctum [2]. Металл касается металла. Крысиная голова остается с одной стороны гильотины, тело – бьется в руках Георгия Алексеевича, обтянутых голубым латексом, еще секунд пять, пока он сливает теплую, блестящую, как лак для ногтей, кровь в воронку с гепарином.
Декапитация – так это называется. Считается, что кровь после декапитации чище. Она более пригодна для исследований, чем, скажем, кровь из хвоста.
Декапитация – странное слово; за ним легко спрятать от постороннего, непосвященного человека чудовищную суть. Еще один трусливый эвфемизм. Еще одно имя смерти.
Хрясь! К этому звуку невозможно привыкнуть, как, например, к бумажному шороху радиопомех или ремонту соседей – к такому не сразу, но приспособишься. К зловещему «хрясь» – никогда. Звук, уносящий жизнь, пусть даже крысиную, заставляет вздрагивать снова и снова.
– Хорошо, что я заказал новую гильотину, французскую. Видите, какая удобная, острая, раз и готово, – с улыбкой рассказывал Георгий Алексеевич.
Наташа проживала неслышимое эхо страшного звука. Постигала его смысл, невыносимо простой и огромный, невероятный, который невозможно в себя вместить. Хрясь. Каждый из нас смертен. Хрясь. Однажды все закончится. Пресечется мгновенно и навсегда. Хрясь. Хрясь. От двадцати до тридцати раз. В зависимости от того, сколько подопытных животных задействовано в эксперименте. От двадцати до тридцати напоминаний о смерти. О закате времени, звуков, запахов, касаний, света. О восходе пустоты. Темноты.
– Кажется, пора обедать, у меня в животе урчит, – объявил Славик, позитивный сорокалетний толстячок, чьи обязанности во время жуткого ритуала забоя животных заключались в бережном разделении плазмы и эритроцитарной массы. – Пойду гляну, подошла ли картошечка.
– Еще две штуки до перерыва, – строго напомнила Аля, вырезающая из обмякших безголовых тушек бедренные мышцы для исследования, – хорошо, когда до обеда сделано больше половины. Приятнее потом возвращаться к работе.
Неторопливо пинцетом Аля разделяла бледно-розовые обескровленные волокна недавно живого, выкусывала нужные фрагменты щипчиками и складывала в пластиковые «эппендорфы» [3] на полтора кубика с тщательно нанесенными на них тонким маркером числами и символами. Щелк, щелк – закрывала крышки. Запечатывала смерть. Перед ней стояла коробка, доверху заполненная пустыми эппендорфами. Щелк. Щелк. Одна отнятая жизнь – две бедренные мышцы, два щелчка. Одна сердечная. Еще один щелчок. Препарат костного мозга – мутная пленочка на стекле.
– Четыре часа подписывала вчера эппендорфы, – шутливо пожаловалась Аля. – Мне кажется, если я умру и попаду в ад, то и там буду этим заниматься.
Запищал будильник на телефоне – Наташа нажала кнопку остановки старой, советской еще, опасной центрифуги, без блокировки открытия во время работы, без встроенного таймера и даже без родного колпака. Барабан накрывали алюминиевой крышкой от кастрюли или сковородки.
Вращающаяся центрифуга замешивала пространство в кашу – Наташе нравилось смотреть в бледно-серое дрожащее марево. Появлялась из тумана памяти стиральная машина «Сибирь», почившая давным-давно на даче, – три тысячи оборотов, такого теперь и не встретишь, – радуга из отжимаемого цветного белья. В детстве Наташа специально старалась положить сверху что-нибудь пестренькое. «Только не суй руки!» – кричала мама.
Центрифуга замедлялась, прояснялись детали – появлялись бегущие друг за другом круглые окошки, куда вставлялись пробирки с кровью. Осторожно, чтобы не встряхнуть, по одной Наташа вынимала их и передавала Славику.
– Давайте следующего! – провозгласил Георгий Алексеевич.
Любовь Ивановна, старушка под восемьдесят, приносила крыс из соседней комнаты, где стояли клетки, по очереди.
– Номер девять, – сказала она, передавая Георгию Алексеевичу шевелящийся комочек. Он на что-то отвлекся, и крыса побежала по столу, застеленному бумагой, шурша коготками.
– Ишь ты, какой шустрый. – Георгий Алексеевич поймал жертву за хвост и с ласковой улыбкой посадил к себе на руку. Крыса, цепляясь лапками, взбежала ему на плечо.
– Девятый хорошо плавал, – зачем-то сообщила Любовь Ивановна, – сильный.
Георгий Алексеевич улыбался, снимая крысу с плеча, умилялся ею, сияя глазами в густых ресницах, точно он вовсе не ее палач, а любящий друг. Умело прихватив жертву за верхнюю часть туловища, он ловко сунул ее голову в ромбовидное отверстие крысиной гильотины и молниеносно опустил ручку. Хрясь!
– Добрая картошечка! – Славик выудил из кастрюли, заботливо опоясанной клетчатым шарфом, дымящийся золотистый клубень.
– Пробуйте грибочки, свои, огурчики соленые, с огорода, – рекламировала Любовь Ивановна, – вот выйду на пенсию, на даче будем жить. Красота. У нас озеро рядом, гуляй не хочу, домик на краю леса, тихо, пташки поют.
Любовь Ивановна мечтала о пенсии, сколько Наташа помнила – как пришла в аспирантуру, так и слышала романтические рассказы о том, как же хорошо будет на пенсии и на даче. Любовь Ивановна мечтала о заслуженном отдыхе со страстью и любованием, но никак не могла уйти: постоянно что-то держало, то эксперимент не закончен, то квартальная премия обещается, то дом надо немного подлатать, а институтские деньги хоть маленькая, но помощь. Славик громко откусил от огурца.
– Ух ты, какой, – он поднял вверх большой палец, – крепенький, хрустящий!
– Это я дубовый лист добавляю, – тут же пояснила Любовь Ивановна, – кушайте на здоровье.
Наташе вспомнилось, как солила огурцы бабушка: ответственные приготовления начинались с самого утра, задействована была бо́льшая часть домашней тары и рабочих рук – папа собирал огурцы, мама мыла их в тазике, Наташу традиционно гоняли фразой «не мешайся тут под ногами» – и от этого