Пойманы с поличным - Дафни Эллиот

Всем, кто учится перестать угождать другим.

Делайте, чёрт возьми, что хотите. Личные границы — это чертовски сексуально.

Вы — уже достаточно хороши.

Оуэн

— Что значит — полиция там? — Я сжал руль так сильно, что костяшки пальцев побелели.

— Взломы, кражи, подозрительная активность в лесу. А на прошлой неделе из хозяйственного ангара на Северном лагере угнали четыре квадроцикла, — проворчал Гас. — Мы и так безнадежно отстаем. Март вылетел в трубу, а теперь, когда всё оттаивает, каждая мелочь занимает вдвое больше времени. Даже не заставляй меня начинать про грузовик, который чуть не перевернулся в понедельник, или про кредиторов, которые дышат нам в спину.

— И теперь ещё грёбаная полиция.

Гас фыркнул.

— Шеф теперь зуб на нас точит. После десятилетий дружбы ему совсем не понравилось, что наш отец проворачивал международный наркотрафик прямо у него под носом. Ну и плюс все эти нападения, похищения и убийства, которые происходили в тихом городке Лавелл, выставили шефа Соузу полным идиотом.

У меня в животе всё сжалось, как минимум раз в день за последние месяцы бывало такое же чувство. Гас был прав. Мы, сыновья преступного гения Митча Эбера, должны были привыкнуть к тому, что копы теперь постоянно копаются в нашем бизнесе.

Хотя ни один из нас этого не заслужил. Мы не имели никакого отношения к грязным делам отца. А впереди и без того были тяжёлые недели с властями, которые только мешают и создают дополнительные проблемы, становилось совсем туго. Своих забот хватало. Вот почему я и ехал домой, как бы мне ни хотелось этого избегать.

Несколько месяцев я помогал из-за кулис, но категорически оставался в Бостоне — предпочитал комфорт и тишину своей квартиры. Я проверял финансовые отчеты, консультировал Гаса, нанимал юристов при необходимости. Но всё уже было написано на стене. Нельзя было управлять этим хаосом на расстоянии. Вопросов без ответов оставалось слишком много. Проблем, требующих срочного решения, ещё больше.

Так что я направлялся в Лавелл, несмотря на здравый смысл.

— Просто приезжай, — сказал он. — Я не могу держать всё это на себе. Нам нужны инвесторы.

— Нам нужно продать, — поправил я.

Вот уже полгода мы лихорадочно сжигали деньги, пытаясь привлечь инвесторов в семейный лесопромышленный бизнес. Сейчас наша единственная надежда выбраться из всего этого, не оказавшись в одних носках — это продать всё к хренам собачьим.

Гас ничего не ответил. Он с самого начала был против продажи и не раз мы из-за этого едва не перегрызлись. Если бы я был в Лавелле, наверняка дело дошло бы до кулаков.

Я понимал, почему он так держится за компанию, которую построил наш прадед. Но у нас были права на вырубку тысяч гектаров леса, четверть владения Золотой дорогой — самой крупной лесовозной трассой на восточном побережье, соединяющей Мэн с Канадой, — и куча недвижимости, техники и машин. Всё это стоило кучу денег, если найти подходящего покупателя. А самим нам просто не под силу было удержать всё это на плаву.

Ещё до того, как я стал бухгалтером, цифры всегда были мне понятны. Я видел мир в долларах и центах. А когда речь заходила о Hebert Timber, я видел долги и конфискацию большей части отцовских активов. И я видел возможность позаботиться о матери и братьях после того, как семейный бизнес развалился.

Но Гас был лесорубом. Он был душой привязан к деревьям, земле и наследию прадеда.

Наследию, по которому наш отец с размаху прошелся, когда использовал его в качестве прикрытия для наркотрафика, а потом начал убивать людей, чтобы защитить поставки опиоидов.

— Две недели, — предупредил я, свернув с шоссе в сторону гор. — Больше у меня нет.

Глухой, уставший вздох Гаса, донёсшийся по линии, скрутил мне кишки. Меня съедало изнутри, что все эти проблемы столько времени висели на нём одном. Но Hebert Timber была его жизнью, его страстью. Он знал всё об этой индустрии, умел поддерживать её на плаву. А я… Я сбежал и больше не вернулся.

Он был старшим братом, защитником и решателем проблем. Надёжный, крепкий, непоколебимый Эбер. Он вырос в этих лесах и с детства мечтал управлять компанией вместе с отцом. Но вместо этого отец отстранил его. Не подпускал к делам, не доверял. Хотя с его знаниями и опытом он мог бы работать в любой лесопромышленной компании страны, он оставался преданным.

Когда отца посадили, и всё полетело к чертям, Гас встал у руля и попытался вытащить корабль из штормового ада. Он пахал без выходных больше года и работал на последнем издыхании. Только вот он бы никогда в этом не признался. Нет, он слишком гордый и упрямый. Скорее бы свалился с сердцем в какой-нибудь просеке, чем попросил помощи.

Именно поэтому я, в конце концов, и ехал домой. Чтобы внести свою лепту. Хотя само пересечение границы с Мэном заставило меня потянуться за Tums (*Tums — это торговая марка жевательных антацидов, используемых для быстрого облегчения симптомов изжоги, кислотного рефлюкса и расстройства желудка.), который я держал в бардачке.

Я крепче сжал руль и сосредоточился на дороге, пока Гас перечислял бесконечный и всё пополняющийся список кризисов, с которыми нам приходилось иметь дело. Невыполненные заказы, разъярённые клиенты, сотрудники, работающие на износ после того, как больше половины команды уволилось, какая-то странная криминальная хрень и продолжающееся федеральное расследование в отношении моего отца.

Я глубоко вдохнул.

Две недели. Вот и всё, что я был готов отдать этому цирку с конями. Две недели в аду. Две недели, чтобы всё закрыть. Две недели и я смогу разорвать все связи с отцом и тем дерьмом, через которое он нас провёл за эти годы.

Я повторял это про себя, как мантру. Две недели. Две недели.

Поездка в четыре часа казалась бесконечной. Прямая дорога по I-95 должна была быть лёгкой. Я собирался отвечать на рабочие звонки, обсудить дела с сотрудниками в DiLuca Construction, послушать пару подкастов.

Вместо этого меня захлестнули мысли, и я провёл каждый километр в их плену.

Меня снова скрутило, когда я пересек границу штата Мэн. Последний час я жевал Tums, наблюдая, как расстояние между съездами увеличивается, а деревья и горы становятся всё