Попаданка. Тайны модистки Екатерины.
Пролог.
В её жизни всё было выстроено как идеальная укладка: чуть-чуть дерзости на макушке, строгая линия пробора, невидимки там, где никто не должен догадаться, что удерживает всю конструкцию, и обязательный финальный штрих — лак, чтобы выдержало любые аплодисменты, вспышки камер и чужие «ой, а можно так же?».
Елизавета Оболенская — для друзей просто Лиза — стояла у зеркала в гримёрке, слегка наклонив голову, и смотрела на женщину, которую ещё пять лет назад не узнала бы сама. Не потому что стала «другой», нет. Потому что перестала быть девочкой, которая просила разрешения, и превратилась в женщину, которая его не спрашивает.
На ней был чёрный комбинезон — тот самый, «рабочий», который не боится ни пудры, ни лака, ни чужих локонов, ни нервов. Талия подчёркнута, спина ровная, плечи расправлены — не модель и не красавица в привычном глянцевом смысле, но миловидная до раздражения правильная. Та самая внешность, на которую мужчины обычно говорят: «В ней есть что-то…» — и потом два часа не могут сформулировать, что именно. Глаза серо-зелёные, чуть смешливые, как будто она заранее знает финал любой сцены. Волосы — её гордость и вечный компромисс: не пшеничная реклама шампуня, а живой, плотный цвет, который она доводила до своего идеального оттенка сама, без чужих рук. Потому что чужим рукам она доверяла только головы клиентов.
Лиза подошла ближе к зеркалу и поправила серьги-гвоздики.
— Так… — сказала она себе, приподняв бровь. — Сейчас выйдет звезда, скажет «хочу естественно, но чтобы все умерли». И мы это сделаем. Естественно. Чтобы умерли. Отличный план.
За дверью шумел коридор: беготня ассистентов, щелчки раций, чужие быстрые голоса. Кто-то ругался по-английски, кто-то по-русски, кто-то смешивал всё сразу — как в хорошем салате на фуршете, где обязательно окажется и креветка, и селёдка, и этот загадочный листик, который изображает «зелень».
Лиза работала на таких мероприятиях не первый год. Ей нравилась скорость. Нравилось то особое напряжение воздуха, когда всё в любой момент может развалиться, но почему-то держится — на профессионализме, привычке и чистой человеческой упрямости.
Она начинала не так.
В начале было маленькое помещение с одним креслом и одной лампой, которая мигала, как будто в ней жил мстительный дух электрика. Была аренда, которая съедала половину заработка. Были клиенты, которые приходили «подстричь кончики», а уходили с каре и драмой на три месяца вперёд. Был первый «успешный» отзыв в интернете: «Подстригла нормально, но слишком улыбалась». Лиза тогда смеялась так, что уронила фен.
— Что значит «слишком улыбалась»? — повторяла она подруге по телефону. — Я теперь должна быть как нотариус? «Подписываем акт стрижки, госпожа, печать — здесь»?
Её путь не был сказкой. Он был рабочим, потным и упёртым, как утренняя пробежка в ноябре. Она училась. Смотрела. Тренировалась на манекенах, на подругах, на собственной голове — не жалея ни времени, ни средств. Училась на курсах, на мастер-классах, на каждом отказе и каждом «мы подумаем». Была той самой девочкой, которая не нравилась «своим» потому что слишком амбициозная, и не вписывалась в «элиту» потому что не из тех, кому всё принесли на подносе.
Её приносило другое: руки и голова.
Она любила людей. Не всех. Людей вообще любить опасно. Но любила их истории. То, как они расслабляются в кресле и начинают говорить. Сначала осторожно, потом быстрее, потом как будто открывают кран. И ты стрижёшь, красишь, делаешь укладку — а рядом выливается чья-то жизнь. Иногда смешная, иногда горькая, иногда такая нелепая, что хочется спросить: «Вы это сами придумали или вас наняли?»
Лиза умела слушать. Не как психолог — не надо, пожалуйста, Лиза не любила психологов, потому что они часто делали вид, что знают чужую душу лучше самого человека. Она слушала как мастер, который понимает: если женщина пришла менять цвет волос, она меняет не цвет. Она меняет воздух вокруг себя. Она перестраивает свою историю.
И вот поэтому её стали звать — сначала на свадьбы, потом на съёмки, потом на показы. Сначала в родном городе, потом в столице. Потом в Европе. Потом — ещё дальше.
Лиза помнила одну выставку особенно ярко. Огромный зал, белые стены, свет, который не прощает ни одного лишнего волоска. Демонстрационные подиумы, толпа людей в чёрном — как будто весь мир решил стать одним большим «total black». И среди этого — модели, звёзды, стилисты, визажисты, камеры.
Она тогда работала с командой, где половина говорила на английском, половина — на «международном языке усталости»: жестами, взглядами и коротким «давай!».
Ей дали клиентку — актрису, про которую писали везде. Та пришла, села, сняла очки и сказала:
— Мне нужно, чтобы было просто. Но чтобы я выглядела так, будто родилась с идеальной причёской.
Лиза посмотрела на неё и улыбнулась так, что актриса впервые за весь вечер тоже улыбнулась.
— Конечно, — сказала Лиза. — Сейчас мы создадим эффект «я не старалась, я просто такая». Это самая сложная причёска в мире. Но мы справимся. Я же не зря ем.
Актриса расхохоталась. И дальше всё пошло легко. Потому что Лиза знала: важнее всего — снять страх. Снять напряжение. Дать человеку возможность быть собой. Даже если «собой» он становится только на пять минут перед выходом на красную дорожку.
Её любили за то, что она не лебезила. Не восторгалась искусственно. Не падала в обморок от громких имён.
— Лиза, вы такая… — начинал кто-нибудь, — такая спокойная.
— Я просто видела слишком много мужских завитков, которые пытались выдать за «естественную волну», — отвечала она. — После этого ничто не пугает.
У неё был лёгкий характер. Ирония. Умение посмеяться над собой. И да — она была упрямой. До такой степени, что если бы упрямство можно было продавать, она бы уже купила себе остров в Средиземном море и устраивала там мастер-классы под пальмами.
В тот вечер, в гримёрке, она ещё не знала, что остров ей действительно пригодится. Только не в Средиземном