Рок - Лазарь Викторович Карелин

Принимая предложение издательства участвовать в серии «Криминальный сюжет» своим сборником, я решил включить в него две новые повести. Новые — потому что недавно написал их, в нынешнюю Эпоху, которую пишу с большой буквы уже потому лишь, что эта Эпоха весьма знаменательна в многовековой истории России. Но повести новые и своими сюжетами. Еще недавно никто из пишущих и помыслить не мог бы, что такие вот истории возможны в нашей жизни, что криминал стал не фактом вымысла, а фактом жизни людей, народа, страны. Разговоры об острых сюжетах в книжках пора кончать, ибо начались острые и острейшие сюжеты в самой жизни нашей. Их я и излагаю, эти криминальные, острые, но вполне современные и жизненные сюжеты в своих повестях «ШЕЛЬФ» и «РОК».

Повесть «РОК» вышла совсем недавно, в этом году, еще ни разу не выходила в сборниках. Эта повесть и не острая даже, а похожая на скальпель хирурга. Кстати, и рассказываю я в ней о делах сурово-трагичных, когда страна напряглась предельно, зная, что лег под нож хирурга Президент России. Кто с каким чувством жил в своем напряжении, — про это и повесть.

В повести «ШЕЛЬФ» я рассказываю о подвиге недавних «Альфовцев», о «четырех костылях», друзьях по Афгану, которые своим ходом, так сказать, спасают от разграбления новые нефтяные и газовые месторождения на Каспии. «Шельф» — это место, где может быть газ и нефть, но тогда это место в цене золотоносной жилы. И на такую «жилу» много сразу находится «прихватизаторов». Мои «четыре костыля» с этой публикой начинают неравный бой. Но бой, где на умелого можно ставить, ибо смелый и умелый — это и есть «альфовец».

Эти повести слагают, как я думаю, книгу, во многом единую по сути сюжетов, по времени событий, по ярости накала этих событий наших дней, роковых для ее героев и страны, где они живут и действуют. Вот почему общим названием для сборника и стала повесть «Рок»…

1

Бывают такие сны, будто не сон, а явь, но такая, что просыпаешься как от кошмара. В страх вгоняет явь. Сигналит об опасности, устрашает душу. Больнее боли, страшнее страха, когда душа оробела. А приснилось о чем-то, и не понять, о чем.

Сослуживцы вот встретили его без должного, обычного почтения. Равнодушно, чуть ли не пренебрежительно. А он был начальником у них, не привык к подобному равнодушию и даже затаенной враждебности. Что так?

Еще во сне пребывая, но уже и в явь вступив, приехал в свое управление, в здание с новосверкающим подъездом. Уже наяву живя, но как бы и во сне пребывая, почувствовал, что да, это так, его встречают без должного почтения. Вахтер, человек обычно приветливый до льстивости, сухо кивнул. Охранники в камуфляже как-то небрежно отвернулись, с пустыми были глазами. Не полагалось им быть с пустыми глазами. Их за зоркость брали.

Сон перетек в тревожную действительность. Что стряслось? Спросить было некого. В воздухе воцарилось чиновное умолчание. Он сам все должен был знать, если он действительно начальник, обладает начальственной осведомленностью. Тревога, тревога, да еще и с каким-то, в неприязнь, душком жила в его конторе.

Лето в конце, хотя по календарю начало осени, но тепло еще, самая пора ехать куда-то к еще большему теплу, — он уже прикинул с женой, куда рвануть, сложили почти чемоданы. И вот, а тут…

В кабинете его было просторно, было дорогостоюшим все. Цветы всегда были на столе. Каждый день наново утверждал себя наборчик из цветов, почтительными руками секретарш сотворяемый. Сегодня, когда глянул на цветы, понял, что это вчерашний букетик стоит, привяли цветочки. Эта малость, ведь малость, напугала. Сон сгинул, сон жил в нем.

Зазвонил телефон. Тот аппарат подал голос, который всегда важную весть приносит, часто недобрую, редко, когда со знаком плюс. Судьбоносный голос. Аппарат именовался «вертушкой». Еще даже герб Советского Союза был на диске. В те времена недавние, когда герб пребывал во власти, он, Юрий Забелин, был совсем почти никем. А теперь — «вертушка» эта была у него в ряду прочих аппаратов, подтверждая его, Юрия Николаевича Забелина, полномочия.

— «Вертушка», что тебе? — вслух спросил он досадливо. И взял трубку стародавней тяжести. Теперь по «сотовому» весть могла поступить судьбоносная. Теперь не «вертушка» вертела судьбами. И все же, этот герб, эта тяжесть литой трубки, эта ворчливая незвонкость звона, — а все же вселяло все это некоторое почтение, из былого оклик был. И иногда по «вертушке», чтобы не забывал человек и в пору удачи своей, звучал голос Рока.

Он взвесил на ладони тяжесть трубки, взвешивал весть возможную. Сон не покидал его дурным предчувствием, явь какая-то тоже была дурновестная. И он, приладив трубку к уху, спросил, еще не ведая, кто да кто ему звонит:

— Господь, это ты?

— Считай, что я. В трубке сразу откликнулся знакомый, вдруг странно хриплый, даже осевший голос. Это был голос крупного на Москве банкира, но и близкого его друга. — Как угадал?

— Сон скверный был. Здравствуй, Иван.

— Сон в руку, парень. Здравствуй, Юра. Ты стоишь или сидишь?

— Стою.

— Тогда и не усаживайся, а рви ко мне. Но не в банк, а… — Друг его задумался, — это видно было, — хотя не показывает телефон, но четко видно было Юрию, другу банкира Ивана Петровича Егорова, что задумался, прихмурился Иван, решая, где им сейчас надлежит встретиться. Таких мест для встреч у них было несколько. И каждое место свою имело задачу, свой обряд. Для делового разговора, но чтобы никто не проведал, — одно место. Для, чтобы отобедать, — свое. Для, чтобы, ну, чтобы… — свое. Друзья были давние, с института еще. Все прошли, во все вникли друг про друга. Друзья — это когда доверяешь. Во всем. Такими они и были, доверяющими друг другу во всем. И даже в тайных там тайнах. Во всем — так во всем. И в радость для каждого из них была эта самораскрытость друг перед другом. Были бы родными братьями, так бы далеко не сумели бы зайти.

Никогда не настораживал звонок этого ныне крупного банкира, но и друга, прежде всего друга, едва узнавал его голос по телефону. Но никогда не