Азбучные истины - Владислав Валентинович Петров

[май 1672; апрель 7180; сиван 5432; сафар 1083] Возможно, его звали Готлибом. Или Карлом. Или, может быть, он носил двойное имя Готлиб Карл и в придачу был окрещен Иеронимом. Таким образом, выходит, что при рождении его нарекли Готлибом Карлом Иеронимом: чуть позже к нему приклеилось прозвище Солдатик — из-за того, что он превращал свои детские игры в воинские экзерциции и умело проделывал с помощью палки ружейные приемы.

Ему исполнилось шестнадцать лет, лоб его бугрился прыщами. На правой ноге два пальца соединяла тонкая лягушачья перепонка, но об этом знала одна мать. Одет он был чисто, в суконную куртку, крепкие штаны и башмаки, но на локтях куртки красовались заплаты, а башмаки прежде послужили ногам другого человека. Отец Готлиба Карла Иеронима, добропорядочный лавочник, умер, не оставив семье ничего, кроме долгов, и ему, старшему сыну, пришлось пойти в услужение к фармацевту Вульфу. От Вульфа он попал к доктору Блюму, а того пригласили в Московию пользовать князя Луку Долгорукого, особу весьма знатную, родственника царя Алексея Михайловича.

В начале мая 1672 года от Р.Х. Готлиб Карл Иероним оказался на расстоянии одного дня пути от русской столицы, в которой, жившей но юлианскому календарю да к тому же исчислявшей лета от сотворения мира, еще заканчивался апрель. Он был глуп, самонадеян и типично немецким образом сочетал романтичность и расчетливость. Загадочная Московия представлялась ему как раз тем местом, где следует начинать карьеру, но местом чрезвычайно опасным, полным разбойников. Поэтому несколько талеров, все свое богатство, он предусмотрительно зашил в подкладку куртки. Впрочем, разбойников он не боялся и даже хотел встречи с ними, заранее представляя, как будет гнать их по лесу, настигать и бить плашмя шпагой (которую у них же и отберет) по худым залам.

И надо же было такому случиться — разбойники напали на их маленький караван. Кучер доктора Блюма расторопно стеганул лошадей, и экипаж унесло в неизвестность — во всяком случае, до князя Луки доктор не добрался. А Готлиб Карл Иероним, едущий позади на телеге со скарбом, так и остался болтать ногами в неновых, но еще вполне годных башмаках. Разбойники в высоких колпаках сшибли его на землю, и невозможно было отнять у них шпагу — за неимением шпаг; и ружей у разбойников не было — следовательно, детские экзерциции тоже никак не могли помочь Солдатику. Вооружены они были дубинами и одеты совсем не так, как полагается разбойникам, — в сермяжные подпоясанные лыком кафтаны и лапти. Так разочаровывающе встретила Готлиба Карла Иеронима русская действительность.

Телегу разбойники уволокли в чащу, а Солдатика наградили тумаками и отпустили на все четыре стороны, предварительно лишив крепких штанов, не знающих сносу башмаков и куртки с зашитыми монетами, а взамен бросили драный зипун. Он побежал куда глаза глядят, заплутал и три дня, шарахаясь в опасении лихих людей и диких зверей каждого шороха, кружил по сырому лесу, а на четвертый день вконец ослабел, присел на мшистую кочку и забылся. Опамятовался же на жаркой печи, в курной избе; нашедшие Готлиба Карла Иеронима крестьяне сразу заподозрили в нем немца — из-за диковинных в здешних местах подштанников. А как заговорил в бреду, и точно признали иноземца: среди деревенских отыскался старый солдат, знавший два десятка немецких слов.

То ли счастье было крестьянское, то ли несчастье, но жила та обнищавшая до крайности деревенька, звавшаяся Горелками, сама по себе, без хозяйского ока. Дворянский сын Евстигней Данилин, которому Горелки достались по верстке, давно махнул на них рукой. Уже который год он околачивался в Москве, топтал крыльцо Поместного приказа, уповая вымолить на кормление сельцо побогаче.

Неделю с лишком провалялся Готлиб Карл Иероним в горячке. А потом с теплом, приспевшим на смену последним весенним холодам, понемногу пришел в себя. Дом, приютивший Солдатика, состоял из одной комнаты, разделенной на две неравные части; в большей, с волоковым окном, жила семья: отец, мать, взрослая дочь и сын-калека, с которым он делил место на печи; в меньшей обитали две козы. Крепкий козий дух смешивался с запахом нечистого человеческого жилья.

Здесь спали, ели, прямо у крыльца справляли малую нужду, и родители совокуплялись, не стесняясь лежавшей на соседней лавке взрослой дочери. Чуть окрепнув, Готлиб Карл Иероним стал помогать похозяйству и на девку, Матреной ее звали, смотрел все внимательнее. Девка застыдилась было, когда он, улучив момент, неумело обнял ее в сенях, но, пораскинув умом, сама позвала его в лес. Готлиб Карл Иероним елозил по ней, пыхтел, и по первому разу всерьез ничего-то у них не получилось. Но после сладилось, и назавтра оба выискивали случай, чтобы оказаться наедине.

Сладко было Солдатку. Но однажды глава семейства, обросший, нечесаный, сам похожий на разбойника, усадил его против себя и начал объяснять на пальцах, то и дело показывая на дочь. Потом поднес к губам Готлиба Карла Иеронима нательный крестик. Солдатик крест поцеловал и закивал согласно. А ночью тихонько сполз с печи, прихватил спрятанную в стожке сена тряпицу с едой и пошел в том направлении, где, по уверениям знающего немецкие слова старика, была Москва.

В те минуты, когда Солдатик крался по деревне, в Южно-Китайское море (еще, впрочем, не поименованное так европейцами) вышли, как всегда выходили на протяжении столетий, рыбацкие джонки. В одной из них — по мореходным качествам не лучшей, но и не худшей — управлялись с парусами из циновок мужчины из не очень богатого, но и не очень бедного рода Го, и с ними был мальчик лет семи, которого впервые взяли на ловлю. Ветер дул западный, не сильный, но достаточный, чтобы округлить паруса. Рыбы было не много, но и не мало — на палубе лежала горкой мелочь, и в ней поблескивали крупные тушки тунцов, но капитан упрямо искал удачи и гнал джонку все дальше и дальше от берега.

Волна пришла неожиданно, будто низверглась