БОРИС ТОЛЧИНСКИЙ
ШАХ УШЁЛ, ИМАМ ПРИШЁЛ
16 января 1979 года Его Императорское Величество Мохаммед Реза Пехлеви, царь царей, шахиншах Ирана, шёл по взлётной полосе тегеранского аэропорта Мехрабад. Его сопровождала шахбану (императрица) Фарах и большая группа приближённых (фото на обложке). «Я так устал, мне нужно отдохнуть», – говорил им шах. Но это не было похоже на «я устал, я ухожу», что мы услышим 20 лет спустя из уст первого президента России. Нет, Мохаммед Реза и не думал отрекаться. Последний шах ещё не знал, что он – последний в очень длинном списке шахов, и что это его последние шаги по земле великих предков – Кира, Камбиса, Дария, Шапура, Кавада, Хосрова, Аббаса.
И приближённые царя царей ещё не знали твёрдо, – хотя уже подозревали, – что прощаются со своим монархом навсегда. Они надеялись, что Мохаммед Реза вернётся. И он надеялся; ведь 25 лет назад, в 1953 году, так уже было: шах сперва бежал из своей охваченной волнениями страны, а потом вернулся. Точнее, не он сам – его вернули добрые друзья-американцы, совершив первую в мировой истории цветную революцию, известную как «Операция Аякс».
Утвердившись у власти, шах поддерживал хорошие, временами даже тёплые отношения и с ними, и с русскими, с Европой, с Азией, с арабскими соседями, даже с Израилем, которого все остальные мусульмане дружно ненавидели. Возможно, и теперь надеялся, что кто-нибудь из зарубежных друзей поможет ему сохранить власть. Если не власть, так хотя бы престол. И если не ему, то сыну.
Формально Иран оставался конституционной монархией, а фактически стал абсолютной: с конца 1950-х шах постепенно узурпировал власть, подмяв под себя правительство, парламент, армию, все светские институты империи. Это было необходимо, как он сам писал, для продвижения реформ, ускоренной модернизации, создания могучего и современного Ирана.
Но, замкнув на себя принятие всех сколь-нибудь значимых решений, шах сделался и полностью ответственным за их последствия. Культ личности императора, достигший апогея в середине 1970-х, уже в конце десятилетия обратился в свою противоположность, во всеобщую ненависть, искусно подогреваемую врагами Мохаммеда Резы и его реформ. Ни он сам, ни эти враги не верили в возможность возвращения к монархии строго конституционной, какая была в Иране всего полвека назад, до переворота Резы-хана (1925), отца Мохаммеда Резы.
Итак, весь 1978 год, набирая силу, продолжались протесты против шаха и его режима. Их направляло духовенство во главе с радикальным аятоллой Хомейни. Он находился в изгнании, интернета в ту пору не было, но магнитофонные кассеты с антишахскими проповедями Хомейни широко расходились по стране.
Монархический режим Ирана был авторитарным и непримиримым к оппозиции, но при этом оказался хрупким. Армия, которую старательно пестовал шах, оставалась всецело преданной ему, однако он никак не решался пускать её в ход, чтобы отстоять свою власть. Снискавший среди либералов репутацию жестокого тирана, Мохаммед Реза отказался подавлять восстание силой.
Об этом в мемуарах «Власть и жизнь» рассказывает Валери Жискар д’Эстен, в 1974-1981 годах президент Франции, лично знавший Мохаммеда Резу с начала 1940-х. Шах говорил ему:
– Я вернул себе трон в 1953 году [после свержения премьера-националиста Мосаддыка. — БТ.] без гражданской войны. Я и теперь не отдам приказ стрелять в мой народ.
Таков был его выбор. Но зададимся вопросом: уберегло ли нежелание шаха проливать кровь своих подданных от массового террора и насилия?
Увы, но нет. Уже в первые годы после победы «исламской революции» и прихода к власти Хомейни начались расправы с теми, кого подозревали в приверженности свергнутому монарху. В годы хомейнистского террора погибло несоизмеримо больше народа, чем за всё время царствования Мохаммеда Резы Пехлеви (1941-1979). По действующей Конституции у рахбара (верховного правителя) аятоллы Али Хаменеи гораздо больше власти, чем было у последнего шаха, и правит он почти столько же – тридцать шесть с половиной лет. А если считать с начала реального правления Мохаммеда Резы (1953), то уже намного больше.
История показывает нам, что нежелание законных государей восстанавливать порядок силой, пока она у них есть, – не человеколюбие, а слабость, легкомыслие и безответственность. Именно так это воспринимают их злейшие политические противники. Когда в 1963 году Мохаммед Реза грозился мятежному аятолле Хомейни, что «наденет сапог отца», известного своей жестокостью и непреклонностью Резы-шаха (1925-1941), Хомейни с презрением отвечал: «Тебе этот сапог мал на несколько размеров». Он презирал своего императора не за жестокость, а как раз за слабость, нерешительность, отсутствие непреклонной политической воли, подобающей владыке древней и могущественной державы. Если бы Мохаммед Реза покончил с мятежниками вовремя, история страны сложилась бы иначе. И мы сейчас бы видели совсем другой Иран.
Но вернёмся в революционный 1978 год. Премьер-министры в этот год менялись чаще, чем за все предыдущие четверть века правления шаха. Политики, технократы, генералы – но никто них не смог обратить каток истории вспять.
Так наступил 1979 год. Почти отчаявшись, Мохаммед Реза назначил премьером умеренного либерального оппозиционера Шапура Бахтияра и поручил ему спасти монархию. На фото с обложки этого эссе Бахтияр между шахом и шахбану, провожает их, как вскоре выяснится, навсегда. Но вы когда-нибудь видели, чтобы умеренным оппозиционерам удавалось спасти монархию от революции? И Бахтияру это не удалось. Его правительство продержалось чуть больше месяца. Оно бесславно пало через десять дней после того, как в Тегеран вернулся непримиримый имам Рухолла Хомейни.
«Шах ушёл, имам пришёл!», – кричали восторженные толпы.
Хомейни сразу же назначил нового премьер-министра – Мехди Базаргана, тоже вроде либерального, но своего, верного делу революции. Но и он вскоре угодил под каток истории. «Революция, как Сатурн, пожирает своих детей». Базарган был очень образованный человек и мог бы вспомнить эти слова злосчастного жирондиста Пьера Верньо, прозвучавшие двести лет назад по дороге на эшафот. Образованным людям с хорошими лицам всегда кажется, что уж они на правильной стороне истории, и уж им-то повезёт. Всегда охотно восстают против одной тирании – и сами не замечают, как призывают на свою голову другую, похлеще прежней. Чем больше грезят о светлом будущем, тем сильнее накрывает тёмным прошлым.
Когда началась Исламская революция – или контрреволюция, если иметь в виду «»Белую революцию» шаха и народа» 1963-1978, – мне было десять лет, но всё отлично помню, как будто это происходило вчера. Помню растерянного, сломленного и безмерно уставшего шаха в его последние годы; помню миллионные демонстрации и разгул толпы; помню этого непримиримого, жестокого старца Хомейни; помню Бахтияра с Базарганом, выкинутых историей на помойку; помню захват иранцами посольства