Андрей Александрович Волков
План "Красный ноль"
Пролог
Система никогда не разваливается из-за ошибки.
Ошибку можно найти.
Назначить виновного.
Сделать выводы.
Система разваливается из-за правильных решений, принятых в правильное время — но с неправильной целью.
Я понял это уже после того, как умер.
В тот день не было ничего особенного.
Я не чувствовал тревоги, не ждал беды, не ловил знаков. День был собран из привычных фрагментов: утренний кофе, экран, цифры, ещё один разговор, в котором никто не хотел слышать ответ.
Я вышел из офиса поздно. Осень уже успела остыть, асфальт блестел под фонарями, город жил своей медленной, уставшей жизнью. Я шёл и думал о задаче, которую мы так и не решили.
Она была простой и нерешаемой одновременно.
Как заставить систему реагировать на реальность, а не на отчёты.
Телефон в руке завибрировал — письмо с пометкой «Срочно». Я машинально открыл его, ещё не читая, и успел подумать, что это слово давно потеряло смысл. Всё было срочно. Всегда. И именно поэтому — ничего не менялось.
Дальше — пустота.
Не удар.
Не боль.
Не вспышка.
Просто в какой-то момент меня выключили.
Сознание возвращалось медленно, как плохо откалиброванный прибор.
Сначала появился запах.
Сухой, тяжёлый, давно забытый. Бумага, пыль, старые чернила. Запах времени, в котором ещё верили документам.
Потом — звук. Приглушённый, фоновый: шаги, кашель, скрип дерева.
Я попытался вдохнуть глубже — и в голове отозвалась тупая боль. Не резкая, а вязкая, будто череп был наполнен плотной массой, которая мешала думать.
— Очнулся, — сказал кто-то рядом.
Голос был мужской. Спокойный. Без участия. Так говорят люди, для которых чужое состояние — не событие, а пункт в расписании.
Я открыл глаза.
Потолок был белым, но не чистым. Побелка легла неровно, местами проступали разводы, тонкая трещина уходила в угол. Не дизайнерская небрежность — след времени.
Я моргнул.
В поле зрения появился край стола. Тяжёлого, деревянного, с характерным сколом. За такие столы не садятся временно.
— Воды дай ему, — сказал тот же голос.
Женщина подошла ближе и протянула стакан. Гранёный. Толстое стекло, тяжёлое дно.
Вода была тёплой. С привкусом — не неприятным, просто непривычным. Такую воду пьют не из бутылки, а из графина.
Я сделал несколько глотков и смог сказать:
— Где я?
Они переглянулись.
И в этом взгляде не было тревоги.
Была настороженность.
— В отделе, — ответил мужчина. — Тебе плохо стало.
В отделе.
Фраза прозвучала слишком ровно. Как заранее заготовленная.
Я сел. Медленно. Осматриваясь.
Комната была большой, но тесной. Столы стояли рядами, бумаги лежали стопками. Свет — жёсткий, верхний, без намёка на уют. Люди работали молча, изредка переглядываясь.
И папки.
Красные.
Они лежали на моём столе. Две. Аккуратно выровненные.
На верхней — тиснёные буквы:
СЕКРЕТНО
На нижней:
ОСОБО ВАЖНО
Сердце ударило сильнее.
— Какое сегодня число? — спросил я.
Женщина нахмурилась.
— Ты что, память потерял?
— Скажи ему, — буркнул мужчина. — А то опять начнётся.
— Двадцать седьмое сентября, — сказала она. — Семьдесят шестой.
Слова дошли не сразу.
Семьдесят шестой.
Я закрыл глаза.
Не было паники.
Не было истерики.
Была странная, ледяная ясность.
1976 год.
Я знал это так же отчётливо, как знал, что дышу. Без доказательств. Без сомнений.
Когда я снова открыл глаза, мир не исчез. Он не поплыл и не рассыпался.
Он остался.
Оставшуюся часть дня я молчал.
Тело подсказывало, когда кивнуть, когда ответить, когда сделать вид, что записываю. Чужая жизнь оказалась удивительно хорошо отлаженной.
Я наблюдал.
За тем, как здесь говорят.
За тем, как здесь молчат.
За тем, какие вопросы задают — и какие не задают никогда.
Советский офис не был хаотичным. Он был инерционным. Всё двигалось, но только по заранее заданным траекториям. Любое отклонение воспринималось как угроза, даже если оно вело к улучшению.
Ко мне почти не подходили.
Кроме начальника.
Он остановился у стола ближе к вечеру. Мужчина лет сорока пяти, аккуратный, без лишних жестов. Взгляд — внимательный, но не цепкий.
— Ты сегодня аккуратнее, — сказал он. — Доклад перепроверь. Не спеши.
— Хорошо, — ответил я.
Слишком быстро.
Он чуть приподнял бровь, но ничего не сказал. Просто кивнул и пошёл дальше.
Я заметил одну деталь.
Папка с моим именем лежала у него на столе.
Отдельно от остальных.
Не сверху.
Не снизу.
Сбоку.
Так кладут то, к чему ещё вернутся.
Когда кабинет начал пустеть, я открыл отчёт.
Цифры были знакомыми до боли.
Проценты. Планы. Выполнение. Корректировки.
Формально — всё сходилось.
По сути — ничего не работало.
Это была не ошибка.
Это была структурная слепота.
Данные собирались не для принятия решений, а для подтверждения уже принятых. Система не видела реальность — она видела только себя.
Я почувствовал холодок.
Если я начну говорить так, как привык — меня не посадят.
Не сразу.
Меня просто перестанут подпускать к цифрам.
Переведут.
Растворят.
Я закрыл папку.
Нет.
Я не буду спасать страну.
Не буду реформировать.
Не буду геройствовать.
Я сделаю ровно одно.
Я буду работать так же, как все.
Но чуть точнее.
Чуть честнее.
Чуть опаснее.
И если система начнёт ломаться — это будет не моя вина.
В этот момент я ещё не знал, что за мной уже наблюдают.
Но система — знала
Глава 1
Я проснулся раньше будильника и долго лежал, не открывая глаз.
Это было первое, что показалось неправильным.
В моём времени утро всегда начиналось с сопротивления. Тело не хотело вставать, голова — включаться, мир — существовать. Здесь же всё было иначе. Сон ушёл сам, аккуратно, будто по расписанию. В голове не было ни тревоги, ни суеты — только ровная пустота, удобная для мыслей.
Я прислушался к себе.
Тело было молодым. Это чувствовалось не силой, а отсутствием мелких поломок. Ничего не тянуло, не ныло, не напоминало о себе. Дыхание было ровным, сердце — спокойным. Я медленно открыл глаза.
Потолок.
Белый, неровный, с тонкой трещиной, уходящей в угол. Я уже видел его вчера. Он был реальным. Слишком реальным для сна.
Я сел и огляделся.
Комната была маленькой, но не тесной. Никаких лишних вещей. Шкаф, стол, кровать, стул. На столе — аккуратно сложенные бумаги, рядом газета. Никаких фотографий, никаких личных мелочей. Как будто здесь