Игры Ариев. Книга седьмая - Андрей Снегов

Зима, наконец, закончилась. Солнце появлялось на небе все чаще, пробиваясь сквозь рваные клочья облаков робкими, еще холодными лучами, которые не столько грели, сколько дразнили обещанием тепла. Снег на крышах Кремля потемнел и осел, превратившись из белоснежного покрывала в грязно-серую кашу, сочившуюся влагой. С карнизов свисали сосульки — длинные, прозрачные, похожие на хрустальные кинжалы, и капель стучала по каменным подоконникам с монотонным упорством древнего палача.

Откинувшись на спинку кресла, я смотрел в окно своего кабинета и тосковал о свободе. Каменный подоконник был широким — на него можно было усесться, подтянув колени к груди, что я иногда и делал, когда никто не видел Апостольного князя Псковского за «работой».

Мой просторный кабинет, обставленный массивной дубовой мебелью, с портретами предшественников на стенах казался мне склепом. Красивым, просторным, отделанным дорогим деревом и позолотой, но склепом. Местом, куда приходят, чтобы медленно умереть от скуки, погребенным под грудой документов, отчетов, прошений и докладных записок.

На столе передо мной высились три неровные стопки бумаг, каждая — толщиной в палец. Левая — входящая корреспонденция: письма от зависимых князей, прошения, отчеты управляющих, и бесконечные докладные записки. Средняя — документы на подпись: указы, распоряжения и финансовые ведомости. Правая — то, что я уже рассмотрел и подписал, она была самой тонкой.

Я стал пленником золотой клетки, ощетинившейся рядами золотых клинков княжеских гвардейцев, но гораздо страшнее была рутина, которая засасывала меня с головой.

Все катилось своим чередом: утренние тренировки с дружиной на казарменном плацу, затем — быстрый завтрак, холодный душ и работа с документами, от которой рябило в глазах и ныла шея. Потом встречи с членами правительства, одна за другой — нескончаемая череда лиц, имен и проблем, каждая из которых требовала пристального внимания и мудрого княжеского решения.

После обеда — постижение вековой мудрости Волховского-старшего. Эти встречи были самыми ценными и одновременно самыми изматывающими. Старик обладал энциклопедическими знаниями об истории Империи, Апостольных Родах, их тайных и явных союзах, застарелых конфликтах и хитросплетениях политических интриг, уходящих корнями в глубь веков.

Он рассказывал обо всем этом неспешно, обстоятельно, с многочисленными отступлениями и паузами, во время которых испытующе вглядывался в мое лицо, проверяя — усвоил ли я сказанное. Иногда мне казалось, что старик нарочно испытывает мое терпение, растягивая объяснения, которые можно было уложить в пять минут, на целый час.

Вечера принадлежали Алексею — мы вели задушевные интеллектуальные беседы, затягивавшиеся далеко за полночь. Мой адъютант оказался удивительным собеседником — начитанным, острым на язык, с неожиданно глубоким пониманием людской природы.

Мы спорили о политике и философии, обсуждали лекции его прадеда, прочитанные книги и конструировали возможное будущее Российской Империи. Он не боялся возражать мне, не лебезил и не подстраивался под мое мнение, и за это я ценил его больше, чем за что-либо другое. А еще я ценил его за то, что помимо заумных бесед, мог обсудить с ним все, что угодно, не боясь быть самим собой.

Жаркие ночи принадлежали Ладе. Она приходила в мои покои после полуночи — тихо, словно призрак. Ее шаги были неслышными, а присутствие я чувствовал раньше, чем видел — руны откликались на приближение девушки мягким, теплым сиянием, словно приветствуя давнюю знакомую.

Мы не говорили о прошлом. Не говорили о предательстве, о Тульском, о месяцах разлуки, о слезах на балконе и моих жестоких словах. Не говорили о будущем — о Видане Новгородской и моей свадьбе, которая маячила где-то на горизонте, словно грозовая туча. Мы просто были вместе — здесь и сейчас, в темноте княжеских покоев, где единственным светом было золотое сияние рун на наших запястьях.

Это был островок тепла и человеческой близости посреди океана лжи, интриг и политических игр. Лада была якорем, не позволяющим сорваться во все тяжкие в моменты, когда золотая клетка сжималась до размеров гроба, и я начинал задыхаться от бессильной ярости.

Лада — тоже Волховская. Эта мысль неизменно вызывала у меня кривую усмешку. Три Волховских под одной крышей: прадед, правнук и правнучка. Козельский беспокоился не зря — любой другой счел бы их потенциальной угрозой, и рассадником заговора, но мне было плевать.

Если бы не ежедневные послеобеденные визиты князей, я бы взвыл от тоски. Впрочем, и от этих встреч тоску хотелось запить чем-нибудь покрепче клюквенного морса.

Старики приняли меня в качестве Апостольного князя. Приняли — и начали опасаться всерьез. Произошло это не одномоментно. Сначала случилась казнь мятежников на площади, затем — формирование новой княжеской дружины из сыновей тех самых князей, которые приходили ко мне на поклон, а довершили дело слухи о помолвке с дочерью Императора, снова превратившие Олега Псковского из выскочки в потенциального члена правящей семьи.

Каждый из этих факторов по отдельности не был решающим. Но вместе они сплелись в удавку, которую я набросил на шеи зависимых князей — не затянув до конца, но дав почувствовать ее остроту. И старики, прожившие жизни с такими же удавками, поняли — со мной лучше не конфликтовать.

Общаться с ними не доставляло никакого удовольствия. Их фальшивые улыбки вызывали оскомину, подобострастные речи — тошноту, а их прозрачные попытки выведать мои планы — раздражение. Они приходили ко мне не для того, чтобы обсудить дела своих княжеств, а чтобы прощупать почву, оценить расстановку сил и занять наиболее выгодную позицию при новом дворе.

Я свел общение с данниками к коротким встречам и обсуждению рабочих вопросов, которые Алексей упорно называл политическими. «Рабочие вопросы — это когда крыша течет и нужен плотник, — язвительно поправлял он меня, перебирая документы. — А когда князь Вронский жалуется на князя Островского из-за спорных охотничьих угодий, а за этим стоит столетний конфликт, замешанный на крови, деньгах и женщинах — это политика, Олег.».

Политика. Власть на кончиках пальцев. И дело было не в рунах — дело было в магии общения. Магии, которой меня не учили ни в детстве, ни на Играх. Магии, которую я постигал на ходу, допуская ошибки и набивая шишки. Магии, изрядно сдобренной чужим страхом, которому нужно было давать выход.

Волховский-старший не уставал повторять, что страх — лучший инструмент власти, эффективнее любого меча и любой руны. Но пользоваться им нужно аккуратно, как хирургическим скальпелем, а не как боевым топором. Перегнешь палку — и страх