Византия v2.0. Том 3. Пробуждение
Пролог
1451, март, 3. Москва
Аким невольно замер, глядя на открывающиеся двери.
Мгновение.
И выдохнув, он решительно зашагал вперед, увлекая за собой свою немногочисленную свиту.
Десятка три шагов.
Остановка.
И почтительный поклон Великому князю Московскому и Всея Руси Василию Васильевичу. Кратковременная заминка. И запуск стандартного ритуала с произнесением ничего не значащих фраз и титулов.
Нет, так-то это действо было очень важным и нужным, и смысл имело буквально каждое слово, каждая деталь.
Аким все понимал.
Однако сам считал это пустым и малозначительным, ибо служил императору и за минувшее время словно бы трансформировался внутренне, начав воспринимать значимыми только вещи, связанные с возрождением и укреплением империи. Ведь его сюзерен, с которым он много и с интересом общался, мыслил только об этом, лишь изредка позволяя себе отвлечься. Да и то — ненадолго.
Наконец, «дипломатическое журчание» прекратилось, и Аким смог перейти к осмысленной беседе.
— Император просил передать тебе [1], Василий Васильевич, эту древнюю икону. — сказал посол и сделал отмашку.
Вперед выступило двое его спутников. Один держал, прижав к груди, доску иконы, а второй стал степенно снимать с нее тряпицу, укрывающую ее от глаз.
— О-о-о! — пронеслось по залу, когда ее увидели.
— Она была написана, — продолжил Аким, — еще до иконоборческой ереси и связана с древнейшей христианской традицией.
— Она как живая! — воскликнул Иван Васильевич, сын и наследник Василия II Темного. Молодой еще, всего одиннадцать лет, но он присутствовал на всех встречах отца, в том числе и с делегациями Акима.
— Она выглядит дивно и словно прелесть [2], — осторожно возразил митрополит Иона. — В каноне и обычае иные образы.
— Это икона времен Феодосия Великого, — уверенно произнес Аким, так ему об этом сказал Константин, а он верил ему на слово, тем более в таких делах. — Именно так они и выглядели изначально.
— Почему же в каноне иначе принято изображать образы?
— Иконоборчество длилось очень долго. За это временя мастера, способные малевать прекрасные иконы, умерли, не оставив учеников. А новые… они просто не умели рисовать. Оттого и получилось у них то, что получилось.
— Если Всевышний сие попустил, то кто мы такие, чтобы этому перечить?
— Он попустил сохранить иконы истинного облика, несмотря на все происки Лукавого. — уверенно и решительно произнес Аким. — Император смог раздобыть два десятка таких образов. Разных. И сейчас при его дворце открыта школа исконной иконописи с мастерской при ней. Куда он и приглашает от вас самых умелых, дабы и вы смогли к этой благостной древности приобщиться.
Митрополит задумался.
Икона действительно выглядела шикарно. Вполне на уровне крепкого ренессансного портрета. В чем-то даже лучше того, что в эти годы рисовали художники [3], если бы митрополит их труды, конечно, имел возможность оценить. Из-за чего эффект получался еще более выраженный. Просто невероятный. Доходя до контраста, близкого к тому, что наблюдался бы между портретом работы Серова и школьным рисунком.
И это давило.
Сильно.
— Она действительно так хороша? — спросил Василий Васильевич, который к тому времени уже не первый год жил ослепленным.
— Этот образ Богородицы удивителен, — нехотя ответил митрополит.
— Она словно живая, отец! — воскликнул наследник.
— Это и пугает, — буркнул Иона. — Так неправильно.
— Константин Великий, Феодосий Великий и Юстиниан считали, что правильно именно так. — заметил Аким. — Но император не настаивает. Если вы не желаете возрождения порушенной еретиками старины — воля ваша.
— Изыщи людей, — коротко, но довольно жестко произнес Василий Васильевич, кивнув в сторону митрополита.
— Но… — хотел было возразить Иона, однако, великий князь взял его за руку.
— В чем вред ты в ней углядел?
— Она словно живая, — несколько сбивчиво произнес Иона. — Это будет отвлекать от молитвы.
— А ты, что думаешь, сынок?
— Я не смею, — неуверенно ответил тот.
— То есть, ты не согласен с владыкой, но не смеешь возразить ему? — улыбнулся великий князь, который не видел ужимки сына, но все отлично понял, хорошо зная его и «прочтя» эмоции в тоне голоса. — Я правильно понял?
— Да, отец.
— И все же ответь: почему ты не согласен? Мне интересен ход твоих рассуждений.
— Она так красива, что… глядя на нее я сразу же помыслил, будто кисти того умельца коснулся не иначе как сам Всевышний или какой из ангелов его. Черти-то помогать малевать иконы не станут. Но я в таком не искушен и не разумею, как правильно.
— Это… — начал было митрополит и замер, подбирая слова.
Василий Васильевич же остановил его и начал опрашивать остальных. И в целом все сходились на том, что было бы славно иметь такие иконы. У каждого из окружения имел свой резон. Кто-то мыслил похваляться перед Литвой, дескать, у них таких нет. Кто-то считал, что их появление укрепит веру. Люди-то так рисовать не умели в массе своей. И так далее.
— Изыщи людей, слышишь? — повторил свой приговор Великий князь.
— Изыщу. — недовольно ответил митрополит.
— И не затягивай. Пусть с послами в Царьград отправятся. Да самых лучших выбери. Ясно ли?
— Все сделаю, — буркнул Иона. — Нынче же приступлю, помолясь.
— К слову о молитве. А что там приключилось с Афоном? — переключившись вновь на Акима, поинтересовался Василий Васильевич.
Ну посол и выдал им хорошо выверенную версию максимально реалистичного толка. Очень благоразумно разработанную Константином специально для внешней презентации. Тем более что во все детали мало кто был посвящен и если знал что-то важное, то фрагментарно. Исключая, пожалуй, Яниса. Но тот не выступал публичным представителем императора и предпочитал помалкивать.
Версия, которую начал озвучивать Аким, начиналась с того, что монахи Хиландара возгордились и выступили со слишком неуместным поучением к власти, которое султан принял на свой счет. И ограничил им публичные выступления своим фирманом.
Но на этом они не остановились.
И заявились к Мураду с требованием себе пожертвований, которые православные приходы по всей Османской империи собирали и пересылали патриарху. Но и тут им не повезло — султан ограничил